Их всех, кто находился в машине, выгрузили на территории внутреннего тюремного двора. Максим кое-как держался на ногах — удар дубинкой по здоровой ноге не прошел бесследно. Его завели в небольшой бокс без окон и, ни слова не говоря, закрыли за ним массивную железную дверь. Камера была пустой, в ней не было привычной шконки и параши.

«Значит, не надолго я в этой камере», — успел подумать Максим.

Тут же открылась дверь, и вошел сотрудник, на пагонах которого было четыре звезды.

— На что жалуетесь? — тихо спросил он Максима. — Что у вас с ногой?

— А вы кто? — поинтересовался Марков.

— Я медик, тюремный врач, — сухо отрекомендовался капитан.

Марков рассказал, при каких обстоятельствах повредил ногу. Осмотрев его, капитан молча вышел из камеры. За ним со скрипом закрылась железная дверь.

Часа через два Максима вывели в туалет. Он справил нужду и, заложив руки за спину, в сопровождении надзирателя отправился обратно в камеру.

Там он увидел грязный матрас на полу, который кто-то занес в его отсутствие. Он лег на матрас и попытался заснуть, но сон не шел. И Максим стал вспоминать прошедший день.

Светлана успела передать, что ей удалось встретиться со всеми заинтересованными сторонами и договориться о совместных показаниях. Пока Максим поглощал принесенную ею еду, она рассказала, как ему вести себя. Ее тихое спокойствие вселило в него уверенность в себе и надежду на успех.

Они пробыли вместе чуть более часа. Когда его выводили, впервые за все это время Максим попросил у нее прощения — за все доставленные неприятности. А свою благодарность ей он словами выразить не мог.

Его разбудил лязг открываемой двери. Максим открыл глаза и увидел знакомые лица сотрудников уголовного розыска.

— Хорош лежать, вставай, поехали в МВД, — сказал один. — Врач дал заключение, что содержать тебя в ИВС можно.

Маркову не дали возможности умыться и привести себя в порядок и под конвоем вывели в уже знакомый тюремный двор, где ждала машина. Не прошло и пятнадцати минут, как он вновь оказался в камере ИВС МВД.

Алмаз уже более часа находился в кабинете следователя. С ним беседовали следователь и еще несколько сотрудников уголовного розыска. Все они задавали ему вопросы, многие из которых вообще не касались интересующих следствие моментов. Алмаз в первое время пытался отвечать, но вопросов было так много, что он начал путаться.

«Это они специально спрашивают, чтобы запутать меня. Наверное, это и есть перекрестный допрос», — предположил Алмаз.

Когда количество задаваемых вопросов стало невыносимым, а сам Алмаз почувствовал, что окончательно запутался, неожиданно вопросы прекратились, и следователь Виталий Новиков, еще молодой для своего звания капитан, сделав паузу, произнес:

— Мне кажется, Алмаз, ты окончательно запутался в своих показаниях. То ты утверждал, что мужчины, которые воровали с фабрики, тебе незнакомы, сейчас говоришь, что ты их раньше видел. Где правда? Ты этих людей знаешь или нет? Тебе хочется сидеть за них? Если ты сам не воровал, зачем тебе их покрывать? Ты не скажешь — скажет твой друг Марков! Он, наверное, умнее тебя и не захочет сидеть за твоих знакомых, в том числе и за тебя. Если Марков нам это расскажет, то твои показания будут абсолютно не нужны! Пойдешь по делу как простой участник. Думай, думай, Алмаз! У тебя скоро родится ребенок, ты хоть о нем подумай, если не хочешь думать о Лиле. Думай, думай, Алмаз! Мы ведь знаем все, и нам просто нужны твои показания, кто воровал с фабрики! Нам все равно — ты это делал или твои знакомые. Если бы ты не знал этих людей, дело одно, но ты ведь их хорошо знаешь? Вот и получается, что ты, не совершавший преступления, сидишь здесь, в ИВС, а они с кучей денег — на свободе, пьют водку и, может, пройдет время, и кто-то из них будет спать с твоей Лилей.