В одном углу сидели две старушки, улыбаясь толпе. Они были крепкой породы, обе в сером, у одной седые волосы были схвачены сзади заколкой, у другой прикрыты шарфиком. Время от времени бармен, мужчина с громким дружелюбным голосом, обращался к ним: «Дорогие, еще по одной?», — старушки улыбались и кивали. Тут он отправлял кого-нибудь из рослых молодых людей к их столику с выпивкой.

В другом конце комнаты, за большим, низким столом, где в беспорядке стояли стаканчики, пустые и полные, и несколько заполненных окурками пепельниц, сидели четыре музыканта: женщина с волосами цвета воронова крыла, в черной блузке без рукавов и черных брюках, игравшая на гармонике; блондинка, небрежно одетая в майку и джинсы, с бодраном — кельтским барабаном; еще одна коротко стриженная женщина в джинсах и свитере, скрипачка; и руководитель группы, мужчина, тоже в джинсах и шерстяном свитере, игравший на флейте. Он объявлял мелодии, которые они собирались играть, по крайней мере, пытался, из-за шума в баре расслышать его могли только сидевшие поблизости, и отбивал ногой ритм по деревянному полу.

Те посетители, которые хотели слышать музыку, толпились в несколько рядов большим полукругом вокруг стола, первый ряд сидел на низких скамейках. Я стояла неподалеку от этой воодушевленной музыкой группы, когда музыканты начали играть. Первым номером была баллада в исполнении брюнетки, песня, которую, казалось, знали все, кроме меня. Голос ее был чистым, благозвучным, припев разносился над толпой, кое-кто негромко подпевал.

Через несколько минут музыканты перешли на джигу под оглушительные аплодисменты толпы, потом на рил, потом на другую джигу. Музыка становилась все быстрее и быстрее, скрипачка склонилась к инструменту, лицо ее было сосредоточенным, бодран задавал завораживающий ритм, гармоника жаловалась, ноты флейты взмывали, толпа раскачивалась, колено руководителя ходило вверх-вниз, словно поршень.

Потом в спину мне уперлось что-то твердое, хриплый голос прошептал: «Идемте со мной, иначе выстрелю». Я почувствовала, как меня вытаскивают из толпы, выталкивают в коридор, потом в выходящую в переулок дверь. Не успела я понять, что происходит, или хотя бы повернуть голову, как мне ко рту прижали тряпку, и мир почернел.

Я проснулась, или, скорее, пришла в сознание, в каком-то месте, где не было ни света, ни звука. Может быть, смерть бывает такой, подумала я, ни облаков или крыльев, ни жемчужных ворот, а с другой стороны — ни огней, ни серных дымов ада. Просто вечное небытие. С сожалением подумала обо всем, чего не сделала и не сказала, и задалась вопросом, может ли быть еще один шанс, отсрочка. Смутно подумала, нет ли где-нибудь поблизости Эмина Бирна, наоборот, жалеющего, что высказал некоторые мысли.

Однако постепенно небытие превратилось в холодную, твердую поверхность, запах сырости, позывы к тошноте, мерцание ночного неба вверху и рев ветра за пределами моей тюрьмы. А потом поблизости раздался стон.

— Роб? — воскликнула я. — Роб, это ты?

Я поднялась на четвереньки и стала шарить рукой в той стороне, где послышался этот звук. Нашла Роба в нескольких футах. Он еще не совсем очнулся, но приходил в себя. Я нашла его руку и держала ее.

— Кто здесь? — хрипло спросил он, внезапно придя в чувство.

— Я, Роб. Ты со мной.

Минуты две он молчал, и я подумала, что он снова потерял сознание.

— Представляешь, где мы? — спросил он наконец.