– Почему, собственно, нельзя быть хорошим глазным врачом, даже если жизнь сложилась нескладно или… – он огляделся по сторонам, – или вообще не сложилась? А то, что он не мог вкалывать как лошадь, мне представляется вполне понятным, как и то, что не хотел направлять лазерный луч на сетчатку. Понимаете? Будь он тем, за кого вы сейчас его принимаете, он бы напропалую орудовал лазером, выжигал людям глаза и выходил сухим из воды. Но его ассистентка, фрау Бёгер, сказала, что он этого не делал… Ах! – Тойер выглянул в окно. Вдалеке послышался пронзительный гудок поезда, снизу доносился шум автомобилей. Не обращая внимания на полицейских, веселая компания что‑то праздновала на соседней крыше. Звучали тосты и смех. Возможно, это была сплоченная студенческая коммуна, где как раз завелись деньги – насколько Тойер мог разобрать, на столе даже стояло шампанское. Вероятно, Танненбах тоже мог наблюдать из своей квартиры подобные проявления жизни. Еще он видел эти проявления в признательности своих пациентов, в их поистине благодарных глазах.

Шерер пошел на кухню и вернулся с бутылкой шнапса.

– Сорта он все‑таки менял – «Князь Бисмарк» и «Нордхойзер». Это вот «Нордхойзер», двойной крепости. – Он открыл бутылку и сделал глоток.

– Что уставился на меня, Тойер? Я веду себя не так, как должен по роли, которую играю в твоих расследованиях?

– Вообще‑то ты не играешь никакой роли в моих расследованиях, – вырвалось у могучего сыщика.

– Значит, так? Ну, тогда тем более я могу себе это позволить. Господи, как мне иногда противна моя работа.

– А что со следами? – устало поинтересовался Штерн. – С ними‑то что? Я думал, такими глупостями занимается только наша группа. Несет чушь и все такое.

– Никаких следов проникновения со взломом или чего‑то подобного, – равнодушно ответил Шерер. – С преступлением квартира не связана. Если мы и обнаружим ДНК преступника в приемной и здесь, наверху, то уж определенно не на непочатой бутылке шнапса. Пустые мы охотно обработаем.

Тойер услышал, как кто‑то вошел.

– Здесь вам нечего де… – заявил он, но это оказался Хафнер в его пиджаке, накинутом на плечи. Пошатываясь на нетвердых ногах, он встал в дверях и ошеломленно уставился на горы бутылок.

– Его покупки свидетельствуют о том, что водительские права у него были, иначе он даже не смог бы сдвинуть с места пакеты с бутылками и снедью. Вообще‑то для нас, полиции, это не комплимент, – мирно заметил толстяк и добавил с ухмылкой: – Что, Хафнер, завидуешь?

Но на лице Хафнера читался откровенный ужас. Таким Тойер его еще не видел и лишь догадывался, что в такой ужас бравого комиссара могли привести разве только столики для некурящих в пивных Пфаффенгрунда.

– Какой был человек! – тихо и прочувствованно произнес Хафнер. – Да еще и умер не от этого. Вы только взгляните на это изобилие. Тем не менее он мертв. – С этими словами он круто повернулся и выбежал из квартиры. Пиджак Тойера упал на пол.

– Хафнер, ты куда? – закричал Штерн. – Стой!.. Хафнер!..

Но он скрылся из вида. Начальник группы с нарочитой небрежностью поднял пиджак.

– Многие удивляются, – заявил он странным фальцетом, – с какой стати Тойер носит кожу даже в теплую погоду. Отвечаю: вот я такой и не привык поступать иначе. Когда станет по‑настоящему жарко, я сниму пиджак. Но пока еще не так жарко. И то же самое переносится на всю жизнь, я не хочу сказать – на многих людей, нет – на всех, вернее, наоборот, лишь на нашу жизнь. Для нас это… – постепенно ему снова удалось перейти на сносный баритон, – здесь и сегодня, которое, точнее, – он посмотрел на часы, – вообще‑то еще сегодня, но останется им уже недолго, скоро превратится в завтра, означает не что иное… Короче, мы с Штерном сейчас уйдем и продолжим работу в конторе.