Наконец за окном машины замелькали корпуса клиники. Занятый вопросами, которые ему никак не удавалось четко сформулировать, комиссар почти не смотрел на них.

Вот и нужная дверь. Тойеру неожиданно пришла в голову мысль, что в случае чего он может тут и остаться. Это его успокоило.

Доктор Виланд устало смотрел на него. В руках он держал папку толщиной с телефонную книгу – Плазма явно не был жертвой временного помрачения рассудка.

– Сам я не знаю этого пациента, но его еще помнит доктор, которая работала в те годы. В первый раз Гросройте попал к нам в 1983 году. За год до этого он поступил в Гейдельбергский университет, на факультет германистики и философии. С самого начала считался немного странным. Закомплексованный поэт – но ведь таких молодых людей тысячи.

– Так ведь к вам не все и попадают, – возразил комиссар.

– Нет, конечно, не все. Но господин фон Гросройте стал шаг за шагом отрываться от реальности. Сочинение стихов помогает некоторым людям обрести опору в родном языке; во всяком случае, я так себе это представляю. Другие улетают в иное измерение. Постепенно. Подобно тому, как люди покрываются сыпью – сначала локти, потом сыпь ползет по руке, высыпает на лице, и вот ее уже видят все окружающие, начинаются пересуды. Так и с безумием.

Полицейский подумал о своем прошлогоднем срыве. В последний момент, действительно в последний, прямо как в голливудском фильме, он чудом избежал пули киллера, а потом несколько недель мир казался ему театром абсурда. Поэтому он с готовностью кивнул.

– Поначалу Гросройте еще кое‑как справлялся с учебой, судя по истории болезни, – продолжал врач. – Во время поездки в Амстердам он начал писать свой большой опус – «Город».

Тойер попытался восстановить в памяти высказывания Плазмы, насколько он их помнил.

– Он задумал огромный, эпохальный роман – про вымышленный город, его историю, прошлое, настоящее и будущее. Возможно, его вдохновляли улочки и каналы Амстердама. Можно не сомневаться, что он активно потреблял типичный для этого города ассортимент товаров, и от этого у него окончательно съехала крыша. Из его амбициозного романа, насколько можно судить по записям лечащих врачей, получилась лишь параноидальная версия истории Гейдельберга… Ничего эпохального, скорее безумная мантра, которую он повторял парафразами.

– Некоторые я помню, – отозвался Тойер. – Там всегда речь идет об убийце, закалывающем мальчиков, и о плазматическом состоянии, в которое со временем впадет весь мир. Так было и раньше?

Виланд заглянул в историю болезни. Там лежали пожелтевшие распечатки, сделанные еще на матричном принтере. Тойер заново осознал, насколько давними были первые записи про Плазму, которого тут еще знали по имени. А теперь он кто? Плазма, персонаж комиксов, монстр из фильма категории «Б».

– Да, вероятно, почти ничего не изменилось, – кивнул Виланд. – О нем известно совсем немногое, уж откуда такая зацикленность на убийстве детей – не могу вам сказать. Возможно, когда‑то он стал жертвой насилия, но в те годы, когда он был здешним пациентом, эта тема почему‑то не всплывала, – а сегодня его мозг превратился в машину, вырабатывающую безумие, и из него уже ничего не извлечь. Кроме того, – врач поднял глаза, – ведь он отпрыск семейства фон Гросройте. В семидесятые и в начале восьмидесятых один из Гросройте был даже не полубогом в белых одеждах, а настоящим божеством. Он поднял кардиологию в Гейдельберге на новый уровень – международный. Никто из коллег и слова не мог сказать против Гросройте. Но что творилось в лоне этой семьи – никому не ведомо.

– Интересно, сейчас в Гейдельберге живет кто‑нибудь из Гросройте? – спросил Тойер.