— Верно, — сказала она, — как же тогда?

— Тогда, с вашего позволения, я буду здесь в половине одиннадцатого. Нам за глаза хватит одного часа. А м-ль фон Граффенфрид, которая останется в ваших апартаментах, будет поручено соответствующим образом принимать докучливых посетителей.

Она улыбнулась.

— Если вы намекаете на Гагена, злопамятный насмешник, то я могу сообщить вам, что он приглашён сегодня вечером к себе в клуб, на одну из тех попоек, ради которых всякий добрый немец пожертвует даже Лорелеей.

— Гаген или кто другой, — несколько задетый ответил я, — лучше предусмотреть все неожиданности.

— Вы правы, — серьёзно заметила она. — Так в половине одиннадцатого я буду ждать вас.

Пробило, наконец, десять часов, потом четверть одиннадцатого. Я потихоньку спустился и заглянул в дверь библиотеки. Какое счастье! В ней было темно. Если бы Киру Бекку пришла в голову несчастная мысль работать там в этот вечер, все наши планы рухнули бы.

Пробило половину одиннадцатого, мне достаточно было двух минут для того, чтобы пройти через сад. Я не опаздывал.

Я открыл дверь, ведущую в парк. Свежий воздух благотворно на меня подействовал.

Запирая дверь, я вздрогнул; чья-то рука легла на моё плечо.

И в то же время чей-то голос произнёс:

— Господин Виньерт. Поистине, я очень рад встретить вас!

То был лейтенант Гаген.

Ночь стояла тёмная и мы не могли видеть друг друга. Но мне показалось, что рука, положенная им мне на плечо, слегка дрожала. Всё моё самообладание вернулось разом ко мне.

— Я думал, что вы в клубе, — сказал я.

— Я собирался туда, — ответил он. — Иногда приходится менять свои намерения. А и вы ведь тоже собирались, наверное, провести всю ночь за работой в своей комнате. А между тем вы здесь.

— Сегодня так душно, — сказал я. — Мне захотелось немного освежиться в саду.

— Я полагаю, в таком случае, вы ничего не будете иметь против того, чтобы я сопровождал вас в вашей прогулке.

На этот раз я различил в его тоне столько дерзкой иронии, что мне пришлось играть с ним в открытую.

— Признавая всю любезность вашего предложения, господин лейтенант, не скрою всё же от вас, что я предпочитаю остаться один.

— Совсем один? — с издевательством произнёс он.

Пробило три четверти, и это привело меня в ярость. Неужели этот болван испортит всё?

— Что вы хотите сказать? — с раздражением спросил я. Я понимал, что он старается вывести меня из себя.

— Господин профессор, — сказал он, — у нас в Германии существует священная вещь. Наше честное слово. Хочется верить, что оно есть и во Франции. Я оставлю вас в покое. Но только сперва можете ли вы дать мне честное слово в том, что сегодня вечером у вас не назначено свидание с великой герцогиней Авророй?

Я вздрогнул. До какого предела было известно этому человеку всё происходящее? Но я и на этот раз сдержал себя.

— Господин фон Гаген, один из ваших романистов, некий Бейерлейн, написал очень плохой роман «Отступление». И мы с вами разыгрываем сейчас самую нелепую сцену этого романа, с тою только разницей, что дело идёт не о дочери старшего вахмистра, а о великой герцогине Лаутенбург-Детмольдской.