– Больно было?

– Да, – выдавила Юлия, придавленная туловом насильника.

– Ничего! Потерпишь!

Утолив жажду плоти, он восхотел утолить свое тщеславие, и снял заклятье.

– Я – Зухос! – величественно измолвил он.

В ответ он ожидал любого проявления ужаса – крика, хриплого стона, обморока, – а дождался тяжелой, свинцовой ненависти.

– Грязная, похотливая, вонючая гиена! – выцедила Юлия, как выплюнула. – Ублюдок крокодилихи! Ненавижу тебя! Трусливое ничтожество! В тебе нет даже наималейшей капли мужества, ты, жалкий урод! По своей охоте тебе отдастся лишь престарелая шлюха, пьяная и слепая, не разглядевшая тот жалкий огрызок, что болтается у тебя между немытых ног! Дрисливое убожество с прокаженной душой!

– Молчи! – взревел Зухос. Он схватил Юлию за длинную, стройную шею и сжал пальцы.

– Ур-род… – просипела Юлия за секунду до того, как хрустнули ее шейные позвонки.

Бывший жрец отпустил обмякшее тело. Кряхтя, освободился, и глянул на вялый член. «Огрызок» был вымазан кровью. Раздраженно вытерев его дорогим покрывалом, его обладатель оделся, и посмотрел на Юлию. Девушка лежала на постели, раскинув руки, свесив ноги, и пугала мертвой недвижностью. Красота цветущего тела увядала на глазах.

У Зухоса пропало все настроение.

– Чтоб вас всех Сетх задрал…

Прошагав обоими дворами, он выбрался на Царскую Дорогу. И куда теперь? Ему стало скучно и противно.

– Господин… – робко окликнул Торнай. – Куда теперь?

Тот хмуро глянул на своего слугу, и пробурчал:

– В Ипет-Сут…

Шагая по дороге, попадая то в плотную тень сфинксов с бараньими головами, то в зыбкую сень старых каштанов, Зухос вернул себе обычное расположение духа. Ипет-Сут! Да, это верное решение. Храм Амона Фиванского – самый богатый в Египте, в его сокровищницах лежат сотни талантов золота.

– Поспешим!

Даже обширные сады Амона, разросшиеся буйно и пышно, не могли скрыть исполинских построек Ипет-Сут. У подножия гигантских пилонов стеснились пестрою толпой бродячие торговцы, криком завлекавшие охотников прикупить трещащий от спелости арбуз или рясную гроздь винограда, фиги и смоквы, изжаренную дичь и полупрозрачные, тонкие, духовитые лепешки.

– Торнай, – сказал Зухос, – проводите меня до хранилища ладий и вернетесь сюда!

– Да, господин!

Он обогнул колоссальный пилон высотою в восемьдесят локтей, левая половина которого так и осталась недостроенной, и пошел вдоль кирпичной стены теменос, пока не набрел на молодого жреца-уаба, то бишь «чистого». На уабе была надета длинная юбка с бретелькой через плечо, он развешивал на веревке леопардовые шкуры для проветривания. Еще один уаб сидел на корточках и усердно начищал посох жреца постарше рангом, ит-нечера, «божественного отца».

– Как звать? – спросил Зухос уаба, проветривавшего шкуры.

Уаб пожал плечами в недоумении.

– Симехет, – сказал он, – а что?

– Снимай! – велел Зухос и показал на одеяние уаба.

Симехет нахмурился, но тут же черты его лица разгладились.