— Спи сколько хочешь, душенька, дай только напою тебя горячим молоком с вином и пряностями. Видно по тебе, что ты больна, вон даже с лица спала. Ах, Кэт, Кэт, ну что за жизнь у вас, у знатных дам. Ведь вот, хоть ты и разъезжаешь в каретах по балам и носишь дорогие наряды, а спорю, что ты была и здоровей и счастливей, когда жила здесь, со своей старой теткой, которая в тебе души не чаяла. — И, подкрепив эту прочувствованную речь двумя или тремя поцелуями, принятыми мисс Кэтрин с некоторым недоумением, миссис Скоур отвела дорогую гостью к тому самому ложу, на котором год назад провел ночь граф Гальгенштейн, собственноручно раздела ее, уложила, заботливо подоткнула одеяло, неустанно восхищаясь каждой снятой с нее вещью, а заметив, что в кармане у нее ничего нет, кроме трех шиллингов и четырех пенсов, лукаво подмигнула со словами: — Нужды нет, капитан обо всем позаботится.

Мисс Кэт не стала рассеивать ее заблуждения — ибо, конечно же, миссис Скоур заблуждалась, вообразив, что хорошо одетый джентльмен, вышедший вместе с Кэт из дилижанса, и есть граф Гальгенштейн; а надо сказать, до нее время от времени доходили сильно преувеличенные слухи о богатстве и роскоши его домашнего обихода, что побуждало ее относиться к племяннице с почтительным уважением, как к знатной госпоже. «Она и есть знатная госпожа», — объявила миссис Скоур несколько месяцев назад, впервые услышав эти соблазнительные россказни, — ее ярость по поводу бегства мисс Кэтрин уже поостыла к той поре. «Девочка жестоко поступила, покинув меня; но ведь она теперь все равно что графиня, а потому заслуживает прощения».

Соображения эти были изложены доктору Добсу, имевшему обыкновение вечерком выкуривать трубочку и выпивать кружку пива в «Охотничьем Роге», — и вызвали решительное его осуждение. Почтенный священнослужитель строго заметил, что корыстный расчет, — если таковой имел место, — лишь усугубляет вину мисс Кэтрин и что, будь она даже княгиней, он, доктор Добс, больше никогда не скажет с нею ни слова. Миссис Скоур сочла доктора чересчур уж нетерпимым и даже высказала свое мнение вслух; она принадлежала к той породе людей, что питает величайшее уважение к преуспевшим и глубоко презирает неудачников. Оттого-то и сейчас, воротясь в общую комнату, она с любезной улыбкой подошла к джентльмену, в сопровождении которого Кэтрин появилась в харчевне, и, низко присев перед ним, поблагодарила за честь, оказанную «Охотничьему Рогу», после чего доложила, что миледи просит милорда извинить ее, но, будучи утомлена путешествием, к обеду не выйдет, а предпочитает отдохнуть час-другой в постели.

Эта речь крайне удивила милорда, который был вовсе не лорд, а ливерпульский портной, ехавший в Лондон поглядеть новые моды; однако он только усмехнулся и не стал разуверять трактирщицу, и та, весьма довольная, отправилась хлопотать по хозяйству.

Но вот истекли два или три часа, отпущенные на обед со щедростью, свойственной тем временам, и кучер стал торопить пассажиров, напоминая, что впереди еще двенадцать миль пути; лошади, добавил он, отдохнули и уже запряжены в карету. Тем временем миссис Скоур, к большому своему удовольствию, убедилась, что племянница не на шутку больна и горит в лихорадке, а стало быть, есть надежда, что прибыльные постояльцы задержатся надолго; и, выйдя вперед, она с почтительно-скорбной миной обратилась к ливерпульскому портному:

— Милорд (я ведь сразу узнала вашу милость), прибывшей с вами даме так неможется, что просто грех поднимать ее с постели; не прикажете ли распорядиться, чтобы кучер отвязал ваши и ее сундуки, и постлать вам на ночь в соседней комнате?

К большому удивлению трактирщицы, ее речь была встречена дружным взрывом хохота.

— Сударыня, — сказал тот, к кому она относилась, — я не лорд, а портной и суконщик, что же до молодой особы, о которой вы говорите, то я ее до сего дня и в глаза не видал.