|
В ожидании лучшего. В результате я приближался к своей конторе, но не усмотрел в этом проявления любезности. В участке, предупреждая малейшее наступательное движение со стороны местных кадров, я предъявил свои бумаги. Хозяин участка, комисар Гранжан, немного меня знал. Мое агентство располагалось в трехстах метрах отсюда, по улице Пти-Шан, в том же округе, и я находился под его юрисдикцией. Это кое-что упростило, и все же он не решился сразу же меня отпустить. Тогда я попросил разрешения позвонить своему давнему другу комиссару уголовной полиции Флоримону Фару. Гранжан сказал мне, что в этом нет необходимости. Фару вскоре появится сам, потому что некоторые подробности происшедшей разборки заставляли предполагать, что она связана с делом, которым уже занимались на Набережной ювелиров. Причем непосредственно мой друг. Я подождал. Вскоре Фару вызволил меня. Бурча по обыкновению, что мне нет равных в умении занимать место в первом ряду там, где горячо. Намылив мне шею и разобравшись в причинах, из-за которых я оказался на поле брани (он их знал, поскольку сам навел меня на Ритона), он подтвердил мои гражданские достоинства перед лицом своих коллег, а после того, как все представители правопорядка, от господина Гранжана до последнего уборщика, в избытке профессионального рвения принюхались к дулу моего пистолета, будто к чашечке редкого цветка, пытаясь убедиться, что я не воспользовался им недавно, мне вернули и мое оружие. Во время покаянной церемонии два крепыша в форме мрачно поглядывали на меня. Им не понравилось, что я от них ускользаю. Уладив со мной, Фару попросил, чтобы я все же рассказал об инциденте. Ничего не было проще. Описав все, что произошло у меня на глазах, я также объяснил, зачем достал пистолет. Фару никак не отреагировал. Повернувшись к коллеге, он спросил:
– Не замешан ли Анри Перонне в этой разборке? – Вот наши данные, – ответил господин Гранжан, протягивая листок бумаги Флоримону. – Такого имени там нет. – Ничего не значит. Префектура заинтересовалась делом, узнав, что среди жертв фигурирует Данте Паолици. – Действительно, среди погибших есть Данте Паолици. Флоримон Фару прочел похоронный список, а затем протянул его мне, будто меня это интересовало. Я не преминул, впрочем, тоже прочесть. Данте Паолици; Наполеон Ренуччи, по прозвищу Сезар, он же Биби; Морис Жакель, по прозвищу Морис Алжирец; Андре Берто, по прозвищу Бебер Толстячок, он же Сварщик. Каждое имя сопровождалось какой-нибудь кличкой. Так я узнал, как звали слишком вежливого убийцу, который неожиданно возник передо мной. Сезаром Биби оказался корсиканец из подворотни. Двое последних были покойниками, столь мило украсившими бистро. На все это мне в общем-то наплевать. Однако, читая, я заметил, что Флоримон Фару следит за мной уголком глаза. – Прекрасно, произнес я, стуча по листку. – А теперь чего вы от меня дожидаетесь? Что я стану оплакивать эти скорбные утраты? Фару пожал плечами, вырвал листок у меня из рук и швырнул его на стол. – Война банд, – заметил он, покусывая усы, – все равно, что просто война. Лишь немногие генералы теряют там свое оперение. Господин Гранжан воззрился на своего коллегу округлившимися глазами. Если уж столпы Островерхой башни начинают произносить анархиствующие речи! – Берто и Жакель, – продолжал мой друг, – люди Перонне... Анри Перонне... При случае он также зовет себя Стивиль или Ламуре... – Ясно, – произнес господин Гранжан. – А вам, Бурма? – Что еще? – А вам не ясно? Не знаете этого Перонне? – Что за черт! – взорвался я, возмущенный этими гнусными подозрениями. – Только его я и знаю. |
