Вид императорской четы, радостно-спокойных в своем величии, впечатлил присутствующих настолько, что все вдруг ощутили необычайный подъем, благодаря чему обед прошел в высшей степени приятно. На десерт всем были поданы «дутые», или иначе – «воздушные» пироги со сливками, а императору отдельно – заказанный им рыбник.

Гости мило улыбались, глядя на самодержца и думая про себя, что Александр Третий больше похож на лапотного мужика, чем на российского императора, зато императрица выше всяких похвал и обеды устраивать умеет на славу.

Вечером предполагался бал, который Александр с Марией Федоровной открывали церемониальным полонезом.

В коридорах перед бальной залой уже толпились молодые лейб-гвардейцы, специально отобранные, чтобы танцевать с дамами, оставшимися без кавалеров.

Александр, приодевшийся по случаю танцев, прошел мимо них на половину Марии Федоровны. Ему хотелось явиться на бал вместе с женой, по-семейному, хотя обычно они встречались уже на месте. Минни всегда собиралась слишком долго и, по его мнению, чересчур тщательно. В это время в ее будуаре толпились заполошные фрейлины, скорее мешая, нежели помогая, стоял гвалт и вонь от обилия духов. Заглянув к ней и предупредив, что будет ждать, он прошел в маленький боковой кабинет.

Здесь также было душно. Неимоверным количеством вылитых на себя духов фрейлины умудрились, кажется, отравить воздух во всем дворце.

Александр терпеть не мог этих жеманниц. Особенно в последнее время, когда они, увидев неприязнь императора ко всему заграничному, вдруг поголовно принялись изображать из себя славянофилок. Да ладно бы только болтали о своей любви ко всему русскому – рядиться в сарафаны и кокошники принялись, желая, видимо, угодить.

Беда в том, что ему не нужна показная «русскость», ибо Александр чувствовал себя русским по-настоящему. В ранней юности он сильно переживал, что в его крови нет ни капли русской, и услышав однажды, будто его прадед Павел Первый рожден не от гольштинца, а от русского офицера Сергея Салтыкова, обрадовался.

Вспомнив об этом, Александр вдруг подумал, как причудливы изгибы судьбы. За потомка того самого Салтыкова выйдет замуж его дочь Зинаида.

– Непостижимо, – прошептал он и решительно направился к окну.

– Рядятся на русский манер, а духи все одно французские. Чертовы дуры!

За зиму рамы сильно разбухли, но для Александра с его силой то были пустяки.

Прижав в нужном месте и потянув раму на себя, он распахнул окно. Стекла при этом жалобно зазвенели, сливаясь с щебетом пробовавших голос синиц и чириканьем беззаботных воробьев.

Ворвавшийся в комнату весенний ветер распахнул неплотно закрытую дверь, и образовавшийся сквозняк поднял бумаги на письменном столе Минни. Часть упала на пол, а остальные принялись кружиться на гладкой деревянной поверхности.

Притворив плотнее дверь, Александр поднял упавшие листы и вернул их на место. Лежавшая на столе книга под ветром распахнула свои страницы, и среди них Александр вдруг увидел маленький крестик.

Кипарисовый.

Несколько мгновений он глядел на него, не смея поверить глазам, потом схватил и увидел на обратной стороне буквы «А» и «М», вырезанные тонким резцом. Он сделал это в тот день, когда понял, что любит Марию Мещерскую так, как никого и никогда не любил. И тем же вечером подарил крестик. Подарил той, которую мечтал увидеть женой. Он знал, что никогда не станет императором, поэтому искренне верил в свою мечту.

Где-то в коридоре стукнула дверь, раздался смех, и Александр, очнувшись, захлопнул книгу, скрыв среди листов кипарисовый крестик.

Руки его дрожали.

События последнего времени прокрутились в голове, словно в калейдоскопе, и все произошедшее неожиданно открылось ему во всей страшной и уродливой правде.