— Наверное, вы очень тосковали по «Усладам», когда вышли замуж, — заметила я, наливая ей вторую чашку чая и передавая печенье.

Хейгар печально кивнула:

— Наверное, мне вообще не следовало оттуда уезжать.

— Я вижу, «Услады» очень много значат для всех, кто в них живет.

— Придет время, они и для вас будут значить не меньше. Если родится мальчик, ему предстоит расти в «Усладах», и, как все Рокуэллы, он научится любить и почитать дом. Такова традиция.

— Это я понимаю.

— А я уверена, что родится мальчик. И буду молиться об этом. — Хейгар говорила так, будто и Бог должен подчиняться ее распоряжениям, и я улыбнулась.

Заметив это, она улыбнулась тоже:

— Если же родится девочка, а Люк вдруг умрет…

Я испуганно перебила ее:

— С чего ему умирать?

— Некоторым членам пашей семьи даровано долголетие, другие умирают молодыми. Оба сына моего брата имели несчастье родиться очень слабыми. Не вздумай Габриэль покончить с собой, он все равно прожил бы недолго. Его брат умер очень рано. Мне кажется, и в Люке я вижу признаки такой же хилости.

Эти слова меня поразили. Взглянув на Хейгар, я, как мне показалось, заметила в ее глазах проблеск надежды. Впрочем, наверное, я это вообразила. Ведь она сидела спиной к свету, вот мне и почудилось.

Люк и мой еще не родившийся ребенок, если это будет мальчик, встанут между Саймоном и «Усладами». По тому, как Хейгар говорила об «Усладах» и о Саймоне, видно было, как они для нее важны. Возможно, это главное в ее жизни. Если Саймон станет хозяином «Услад», она сможет провести там остаток своих дней. И, словно боясь, что она прочтет мои мысли, я быстро спросила:

— А отец вашего внука… ваш сын… он тоже был слаб здоровьем?

— Нет, конечно. Питер — отец Саймона — погиб на Крымской войне, сражаясь за королеву и отечество. Саймон его и не видел, а потрясение убило мать Саймона, которая не оправилась после родов. Она была очень хрупким созданием. — В голосе старой леди послышалось легкое презрение. — Мне этот брак был не по душе. Но мой сын отличался своеволием. Да я и не хотела, чтобы он был другим, хоть это и привело к несчастливому браку. Зато они оставили мне внука.

— Наверное, это было для вас большим утешением.

— Да, очень большим, — подтвердила она, и ее голос прозвучал совсем иначе — гораздо мягче.

Я спросила, не хочет ли миссис Редверз еще чаю. Она отказалась и, так как мы обе допили свой чай, сказала:

— Пожалуйста, позвоните Доусон. Терпеть не могу грязные чашки и тарелки.

Когда поднос с чайными принадлежностями унесли, Хейгар заговорила о Люке. Ей хотелось узнать, какое он произвел на меня впечатление. Показался ли он мне привлекательным, забавным?

Меня смутили эти вопросы. Я и сама не знала, что о нем думать.

— Он очень молод, — ответила я. — А о молодых людях трудно составить определенное мнение. Они так быстро меняются. Со мной Люк очень мил.

— А красивая дочка доктора, наверное, часто у вас бывает?

— После моего возвращения я ее ни разу не видела. Сейчас к нам мало кто заглядывает, пока у нас траур.

— Ну конечно. Вас, скорее всего, удивляет, откуда я так хорошо знаю, что происходит в «Усладах».