– Наши друзья понимают, хотя, похоже, больше никто в современном мире не в состоянии такое понять, что это обыкновение не имеет ничего общего с сексуальностью. Просто такие предпочтения в моде. По крайней мере, в нашем тесном дружеском кругу людям по-прежнему позволяют невинные слабости.

Ее голос опять показался Брату усталым, он попытался убедить себя, что это вызвано постоянной досадой на собственную несовременность, невозможностью разделять новомодные прогрессивные взгляды. Противостояние правых и левых осталось в прошлом, и такой человек, как Сестра, которую на протяжении всей ее карьеры ассоциировали с левыми, может теряться в этой новой риторике, чувствовать себя ненужной. Пришло время другим биться головой о стену.

Он так и не смог убедить себя в этом. С Сестрой происходило что-то очень плохое, он слышал это в ее голосе во время каждого разговора, но понимал, что она еще недостаточно доверяет ему, чтобы поделиться.

Он рассказал ей о Кишоте, о том, что его герой – стареющий телевизионный фанатик, влюбившийся в незнакомую женщину. Сестра хохотала.

– Приятно слышать, что ты не утратил способность смеяться над собой, – сказала она.

Брат тут же начал возражать ей привычными писательскими фразами – это не я, а полностью выдуманный персонаж и т. д., – но она остановила его.

– Пожалуйста, не надо, – попросила Сестра. – Я хочу думать, что ты можешь смеяться над собой. Это поможет мне полюбить тебя чуточку больше.

Он не стал рассказывать ей о Женщине-Трамплине и о том, что он наградил выдуманную полусестру Кишота ее заболеванием и провел по тем же кругам медицинского ада, что когда-то прошла она. С подобными признаниями лучше повременить. Возможно, сильно. Брат был почти уверен, что Сестре будет трудно воспринять это.

(“Если в семье родился писатель, конец семье”, – сказал когда-то Чеслав Милош.)

Они искали новую дорогу друг к другу. Однажды они поговорили очень зло, всем известный взрывной темперамент Сестры явил, быть может, в последний раз, свою полную разрушительную силу, но даже эта вспышка ярости, размышлял потом Брат, была вызвана живущей в Сестре любовью: она злилась на Брата за слишком долгое молчание, за годы, понадобившиеся ему, чтобы решиться на воссоединение, ведь на все это время он украл у нее семью. Его появление с намерением восстановить разорванные семейные связи она считала крайне запоздалым, и в сердцах назвала его человеком, не способным любить, в принципе не способным чувствовать, и вообще – четко артикулировала она в своей манере “немного Элиза Дулитл, немного Елизавета Вторая” – полным засранцем. – Ты вообще понимаешь – если ты в принципе способен понимать чьи-то чувства, – что значит представлять себе, что у тебя есть старший брат, которому ты можешь доверять, на которого, если надо, можешь опереться? Не переживай, вопрос риторический, ответ мне давно известен. Разумеется, ты и близко на такое не способен, ты был слишком занят своими шатаньями по чертову Нью-Йорку и фантазиями об этих треклятых шпионах. А знаешь, кем на самом деле был Джеймс Бонд? Специалистом по птицам Ямайки, чье имя Ян Флеминг украл для своего агента 007. Черт возьми, по-моему, отличная характеристика для тебя самого. Секретный агент – точнее, тот кто пишет о секретных агентах – на деле оказался всего лишь отличным орнитологом. А что вы можете сказать о нем как о человеке? Как человек он не так хорош.

Сестра сделала небольшую паузу и прочистила горло. За этим последовала обличительная ария Леоноры из бетховенского “Фиделио” (“Abscheulicher!.