— А Клаша, дочка моя? С ней как?

— Ничего не знаю, — хмуро ответил коридорный. — Приказано отпустить старуху Назарову, и весь разговор. Давай, давай пошевеливайся.

Евдокия Фёдоровна с трудом поднялась с койки, собрала вещички. В руки попала вязаная жакетка дочери, которую утром передала ей Пахоркина. Она задержалась в камере всего лишь на минутку, ничего толком не объяснила, и вид у неё был виноватый и растерянный.

Попрощавшись с обитателями камеры, Евдокия Фёдоровна вышла в коридор и поискала глазами Пахоркину. Но той на дежурстве не было.

— Мне бы с дочкой проститься, — попросила она коридорного, показывая на дверь соседней камеры. — Хотя бы через глазок увидеть.

— Давай, старуха, топай, не задерживайся, — недовольно отмахнулся коридорный и, проводив её до часового у входа, почти вытолкал на улицу.

Было уже темно. Мела позёмка. Где-то на крыше тоскливо бренчал оторванный лист железа.

Евдокия Фёдоровна медленно побрела к дому. Ноги еле держали её, сердце учащённо колотилось, голова кружилась от свежего воздуха.

Она шла и корила себя: какая же она плохая мать — ушла из тюрьмы, не повидав дочери и не спросив начальства, когда же Клаву теперь отпустят? Или ещё долго будут держать в одиночке?

«Да нет, не должны… Клаша-то правильно говорила: обязательно нас выпустят. Вот с меня и начали…»

На обледеневшем спуске к Базарной площади Евдокия Фёдоровна поскользнулась и грузно осела в снег.

Ей помогла подняться коренастая незнакомая женщина, одетая в засаленный дублёный полушубок и мужскую шапку-треух.

— Куда тебя несёт, старая? — ворчливо заметила она. — Теперь дороги через базар нет. Добрые люди это место стороной обходят.

— А с чего бы обходить? — возразила Евдокия Фёдоровна. — Я этой дорогой с малых лет хожу.

— И все ходили… А с сего дня заклятое там место, страшное.

— Да чего ж страшного-то?

— Ты что, мать моя, знать ничего не знаешь? — удивилась женщина в треухе. — Болела, что ли, или в отлучке была? — Она посмотрела в сторону Базарной площади и, вздрогнув, перекрестилась. — Да здесь утром такое видеть привелось… Век не забудешь! Трёх людей повесили… Они и посейчас висят. И приказано их ещё трое суток в петле держать. К ним и часовой приставлен, чтобы никто из родных их снять не посмел.

— Людей повесили? — чуя недоброе, сдавленным голосом переспросила Евдокия Фёдоровна. — А люди-то какие… люди-то? Чьи они?

— Да наши люди, свои, островские… Одна, говорят, Клава Назарова, другая…

Женщина в треухе не договорила.

Евдокия Фёдоровна, вскрикнув, вдруг грузно осела на неё и стала сползать вниз.

Женщина растерянно оглянулась: кого бы позвать на помощь? Кругом было пустынно. Но вот со стороны площади мелькнуло несколько фигур.

— Люди добрые, помогите! — негромко окликнула их женщина в треухе.

Фигуры приблизились: это были Федя, Дима и Ваня Архипов.

— Замёрз кто-нибудь? — спросил Дима.

— Да нет. Старуху вот встретила. Боюсь, не кондрашка ли её хватила? — Женщина в полушубке рассказала, что произошло.

Ребята наклонились и узнали Евдокию Фёдоровну.

— Тётя Дуня, — принялся тормошить её Дима. — Что с тобой? Очнись! Это мы, ребята, свои…

— Эх, гады! — скрипнул зубами Федя. — Зараз обеих доконали… и мать и дочь.

— Ты погоди, не лютуй зря, — остановил его Дима.