Клава, сунув руки в карманы и подняв голову, вышла в коридор и, конвоируемая солдатом, спустилась в тюремный двор.

Ночью, видимо, пуржило, у стен высились острорёбрые сугробы снега, белые дорожки ещё не успели запятнать следами.

Снежная белизна, голубые просветы в свинцовом небе, косо пробивающиеся лучи солнца ослепили Клаву, и, зажмурившись, она невольно остановилась.

Солдат подтолкнул её к грузовику.

Клава подошла к деревянной лесенке, приставленной к заднему борту машины, и поставила ногу на ступеньку. Двое других немецких солдат, сидевших в грузовике, словно по команде, попытались схватить её за плечи и втащить в машину.

Клава спокойно отвела их руки и сама поднялась по лесенке вверх.

Солдаты с лязгом закрыли задний борт, опустили брезент, и машина, круто развернувшись, тронулась со двора.

Клаву качнуло, бросило к боковому борту, потом с силой прижало к чему-то живому.

— Кто здесь? — спросила Клава.

— Я это! Я… — раздался возбуждённый шёпот. — Узнаёшь?

— Аня! — обрадовалась Клава. — Костина!

Девушки схватились за руки. В машине, крытой брезентом, было полутемно, и они почти не видели друг друга.

Сотни наболевших вопросов, выстраданных за долгие недели пребывания в тюрьме, слов, мыслей, догадок теснились в голове у каждой, но девушки понимали, что они не одни в машине, и только молча сжимали друг другу руки.

И всё же молчать было невозможно.

— Клавочка, куда это нас? — шёпотом спросила Аня.

— В другую тюрьму, наверное. А может быть, в лагерь, — не очень уверенно ответила Клава.

— А почему нас так мало едет?

— Прекратить разговор! — сиплым голосом прикрикнул один из солдат. — Запрещено!

Девушки замолчали.

Машину подбрасывало на ухабах, мотало из стороны в сторону.

У Клавы появилось неудержимое желание узнать, куда их везут. Она осторожно приоткрыла край брезента: машина мчалась городской улицей.

Вновь сипло и раздражённо закричал солдат. Клава опустила брезент, но через минуту, притянув к себе Аню, прижалась губами к её уху.

— А кто ещё с нами тут едет?

— Шошин, — еле слышно ответила Аня. — Тот самый, помнишь?

«Шошин?!» Клава едва не вскрикнула. Ещё бы ей не помнить Шошина! Так, значит, он жив и находился в той же тюрьме, что и она с Аней. А теперь их даже куда-то везут в одной машине. Почему же тогда Штуббе устроил Клаве очную ставку с Ключниковым, а про Шошина не упомянул ни слова, как будто его и не было в тюрьме?

Клава ничего не понимала.

А может быть, Шошин знает, что случилось с Володей Аржанцевым? Вот сесть бы к нему поближе, расспросить обо всём. И пусть солдаты хоть лопнут от злости… Теперь уж, наверное, всё равно…

Клава даже придвинулась к переднему борту, где сидел Шошин. Но не успела она его окликнуть, как машина пошла под уклон, потом, замедлив ход, развернулась и встала.

Солдаты, выскочив из грузовика, принялись стаскивать с него брезент. Яркий свет хлынул в машину.

Привстав на колени, Клава встретилась взглядом с Шошиным. Маленький, с высохшим, с кулачок, лицом, заросший рыжеватой щетиной, он смотрел на неё печальными, слезящимися глазами.

— Шошин, скажи нам… — умоляюще шепнула Клава.

— Давно собирался… не мог, — отрывисто заговорил Шошин. — Слушайте вот. Не дошли мы тогда. На засаду нарвались. Парень ваш герой. Бой принял. Погиб смертью храбрых. А Ключников — трус оказался, тля…

Раздалась команда: «Встать!»

Девушки поднялись и встали у края машины.