|
Закончив совет, мы снова встали и, возложив руки на священный символ, поклялись клятвой, которую мне не позволено здесь начертать. Дядя поцеловал меня, в его черных живых глазах сверкали слезы радости и надежды. Он благословил меня и сказал, что счел бы счастьем отдать свою жизнь – тысячу жизней, если бы они у него были, – только бы увидеть Египет свободным, как прежде, а меня, Гармахиса, потомка его древних фараонов, возвести на престол. Он истинно и бескорыстно любил нашу отчизну и отдавал все силы ее возрождению. Я тоже поцеловал его, и мы расстались. Никогда больше я не встретился с ним в этом мире, а в том, другом, он вкушает покой среди полей Иалу, покой, в котором будет отказано мне. Я покинул его дом и, поскольку было еще рано, быстро зашагал по улицам огромного города, осматривая все ворота, за которыми должны были собраться наши воины. В конце концов я пришел в порт, на набережную, где я сошел с барки, когда приплыл в Александрию, и увидел в открытом море судно. На сердце у меня было так тяжело, что я не мог оторвать от него глаз и мечтал лишь об одном: оказаться бы мне сейчас на этой барке и пусть ее белые паруса унесут меня на край света, где я стану жить, никому не ведомый, а потом умру, и все меня забудут. Потом я увидел еще одно судно, которое приплыло сюда по Нилу, с него на набережную спускались путешественники. С минуту я стоял и праздно их разглядывал, мелькнула мысль, не из Абидоса ли эти люди, как вдруг возле меня раздался знакомый голос: – Ах ха ха ах! Ну и город, такой старухе, как я, здесь делать нечего. Да разве я найду в эдаком столпотворении друзей, к которым приехала? Это все равно что искать в свитке папируса тростник, из которого он сделан. А ты, мошенник проваливай! Не трогай мою корзину с целебными травами, не то, клянусь богами, я с их помощью нашлю на тебя злую хворь! Я в изумлении оглянулся – передо мной лицом к лицу стояла моя няня, старая Атуа. Она тотчас же узнала меня, ибо вздрогнула, это не укрылось от моих глаз, однако же вокруг был народ, и она не показала удивления. – Мой добрый господин, – опасливо проговорила она, обращая ко мне свое морщинистое лицо и сделав рукой условный тайный знак, – мой добрый господин, судя по платью, ты астроном, мне строго наказали держаться от астрономов как можно дальше, ибо все они лгуны и дешевые шарлатаны, поклоняются только своей собственной звезде; и потому я, как истинная женщина, поступаю наоборот и прошу тебя помочь мне. Я уверена: в этой Александрии, где все не так, как у людей, астрономы наверняка единственные, кому можно доверять, а все остальные – обманщики и воры. – И прошептала, потому что мы отошли от плотной толпы и никто нас теперь не слышал: – Мой царственный Гармахис, я привезла тебе весть от твоего отца Аменемхета. – Здоров ли он? – спросил я. – Да, он здоров, но ожидание великого события отнимает у него силы. – А что за весть он послал мне с тобой? – Сейчас услышишь. Он шлет тебе свою любовь и благословение и просит передать, что над тобой нависла грозная опасность, хотя какая именно – он не мог разгадать. Вот слова, которые он произнес: «Будь тверд, и ты восторжествуешь». Я опустил голову, ибо от этих слов мое сердце опять похолодело и в страхе сжалось. – Когда все должно произойти? – спросила она. – Сегодня ночью. Куда ты направляешься? – В дом благородного Сепа, жреца из Ана. Ты можешь проводить меня к нему? – Нет, мне больше нельзя задерживаться; да и не – надо, чтобы нас видели вместе. Эй, поди сюда! – крикнул я носильщику, который болтался без дела, и, дав ему денег, велел отвести старуху к дому дяди Сепа. – Прощай, – шепнул она, – прощай же до завтра. Будь тверд, и ты восторжествуешь. Я побрел по запруженным людьми улицам, причем все расступались передо мной, ибо слава моя была велика. |
