|
Среди шелковых, янтарного цвета подушек она казалась как бы звездой на золотом закатном небе. От ее волос и одежд исходило благоухание, голос звучал чарующей музыкой, в синих сумеречных глазах мерцали и вспыхивали огни, точно в недобрых опалах. И эту женщину я должен сейчас убить! Я медленно шел к ней, потом поклонился, но она меня не замечала. Она лежала среди шелков, и ее украшенное драгоценностями опахало осеняло ее, точно яркое крыло парящей птицы. Наконец я остановился возле ложа, и она подняла на меня глаза, а страусовыми перьями прикрыла грудь, словно желая скрыть ее красоту. – А, это ты, мой друг? Ты пришел, – пропела она. – Я рада тебе, мне было так одиноко. В каком печальном мире мы живем! Вокруг нас столько лиц, и как же мало тех, кого хочется видеть. Что ты стоишь, как изваяние, присядь. – И она указала своим опахалом на резное кресло у изножья своего ложа. Я снова поклонился и сел в кресло. – Я выполнил повеление царицы, – начал я, – и со всем тщанием и всем искусством, которое мне подвластно, прочел предначертание звезд; вот записи, что я составил после всех моих трудов. Если царица позволит, я растолкую ей звездный гороскоп. – И я поднялся, чтобы склониться над ней сзади и, когда она будет читать папирус, вонзить кинжал ей в спину. – Не надо, Гармахис, – спокойно проговорила она, улыбаясь своей томительной, обвораживающей улыбкой. – Не вставай, дай мне только свои записи. Клянусь Сераписом, твое лицо слишком красиво, я хочу смотреть на него, не отрывая глаз! Она разрушила наш замысел, и мне не оставалось ничего другого, как отдать ей папирус, и, отдавая, я подумал про себя, что вот сейчас она начнет смотреть его, а я неожиданно брошусь на нее и убью, вонзив кинжал в сердце. Она взяла папирус и при этом коснулась моей руки. Потом сделала вид, что читает предсказание, но сама и не взглянула в него, она из под ресниц внимательно глядела на меня, я это видел. – Почему ты прижимаешь руку к груди? – через минуту спросила она, ибо я действительно сжимал рукоять кинжала. – У тебя болит сердце? – Да, о царица, – прошептал я, – оно вот вот разорвется. Она ничего не ответила, но снова притворилась, что читает предсказание, хотя сама не спускала с меня глаз. Мысли мои лихорадочно метались. Как совершить это омерзительное преступление? Броситься на нее с кинжалом сейчас? Она увидит, начнет кричать, бороться. Нет, надо дождаться удобного случая. – Так, стало быть, Гармахис, звезды нам благоприятствуют? – спросила она наконец, вероятно, просто по наитию. – Да, моя царица. – Великолепно. – И она бросила папирус на мраморный столик. – Значит, барки на рассвете отплывут. Победой это кончится или поражением, но мне смертельно надоело плести интриги. – Это очень сложная схема, о царица, – возразил я, – мне хотелось объяснить тебе, какие знамения я положил в основу гороскопа. – Нет, мой Гармахис, благодарю, не надо; мне недоели причуды звезд. Ты составил предсказание, мне и довольно; ты честный человек, и, стало быть, твое предсказание правдиво. Поэтому не объясняй мне ничего, давай лучше веселиться. Что мы будем делать? Могу сплясать тебе – никто не сравниться со мной в искусстве танца! Но нет, пожалуй, это недостойно царицы! Придумала: я буду петь! – Она села на ложе, спустила ноги, притянула к себе арфу и несколько раз пробежала по ее струнам пальцами, потом запела своим низким, бархатным голосом прекрасную песнь любви: Благоуханна ночь, так тихо плещет море, И музыкой сердца наши полны. Баюкают нас волны, Вздыхает ветер, целуя нежно кудри. Ты глаз с меня не сводишь, Ты шепчешь: «О прекрасная!» И песнь любви, песнь счастья и восторга Летит из сердца твоего: «Сверкают звезды в вышине, Дробится свет их в глубине, Скользит ладья среди миров, И кружатся светила, Подвластны высшей воле. |
