|
Подвластно высшей воле, Стремится твое сердце к моему. Лишь время неподвижно. Несет нас Жизнь Меж берегами Смерти, Куда – не ведаем, А прошлое забыто. Как высоко и недоступно небо, Как холодны глубины океана. Где память о любивших прежде нас? Моя возлюбленная, поцелуй меня! Как одинок наш, путь средь океана. Хрупка наша ладья, Под ней – бездонная пучина. О, сколько в ней надежд погребено! Оставь же весла, Не борись с волнами, Пусть нас несет теченье, куда хочет. Моя возлюбленная, поцелуй меня!» Меня зачаровала твоя песня. Вот ты умолк, а сердце Сердце бьется в лад с твоим. Прочь, страх, прочь, все сомненья, Страсть, ты воспламенила мою душу! Приди ко мне, я жажду поцелуев! Любимый, о любимый, забудем все, Есть только ночь, есть звездный свет и мы! Замерли последние звуки ее выразительного голоса, заполнившего спальню, но в моем сердце они продолжали звучать. Среди певиц Абидоса я слышал более искусных, с более сильным голосом, но ни один не проникал так глубоко в душу, не завораживал такой нежностью и страстью. Чудо творил не один ее голос – меня словно переносил в сказку благоухающий покой, где было все, что чарует наши чувства; я не мог противостоять страсти и мудрости переложенных на музыку стихов, не мог противостоять всепобеждающему обаянию и грации царственнейшей из женщин, которая их пела. Ибо когда она пела, мне казалось, что мы плывем с ней вдвоем под пологом ночи по летнему морю в игольчатых отражениях звезд. И когда струны арфы смолкли, а она с последним призывом песни, трепещущим на ее устах, поднялась и, вдруг протянув ко мне руки, устремила в мои глаза взгляд своих изумительных глаз, меня повлекло к ней непреодолимой силой. Но я вовремя опомнился и остался в кресле. – Так что же, Гармахис, ты даже не хочешь поблагодарить меня за мое безыскусное пение? – наконец спросила она. – О царица, – еле слышно прошептал я, ибо голос не повиновался мне, – сыновьям смертных не должно слушать твои песни! Они привели меня в такое смятение, что я почувствовал страх. – Ну что ты, Гармахис, уж тебе то нечего опасаться, – проговорила она с журчащим смехом, – ведь я знаю, как далеки твои помыслы от красоты женщин и как чужды тебе слабости мужчин. С холодным железом можно спокойно забавляться, ему ничего не грозит. Я подумал про себя, что самое холодное железо можно раскалить добела, если положить его в жаркий огонь, однако ничего не сказал и, хотя мои руки дрожали, снова сжал рукоятку смертоносного оружия; меня приводила в ужас моя нерешительность, нужно скорее, пока я окончательно не потерял рассудок, придумать, как же все таки убить ее. – Подойди ко мне, – с негой в голосе продолжала она. – Подойди, сядь рядом, и будем разговаривать; мне столько нужно тебе сказать. – И она подвинулась на своем шелковом ложе, освобождая для меня место. Я подумал, что теперь мне будет гораздо легче нанести удар, поднялся с кресла и сел на ложе чуть поодаль от нее, а она откинула назад голову и поглядела на меня своими дремотно томными очами. Ну вот, сейчас я все свершу, ее обнаженная шея и грудь прямо передо мной, я снова поднял руку и хотел выхватить спрятанный под хитоном кинжал. Но она быстрее молнии поймала мою руку и нежно сжала своими белыми пальчиками. – Какое у тебя странное лицо, Гармахис! – сказала она. – Тебе нехорошо? – Да, ты права, мне кажется, я сейчас умру! – задыхаясь, прошептал я. – Тогда откинься на подушки и отдохни, – ответила она, не выпуская моей руки, от чего я лишился последних сил. – Припадок скоро пройдет. Ты слишком долго трудился в своей обсерватории. Какой ласковый ночной ветерок веет в окно, принося с собой аромат лилий! Прислушайся к плеску волн, набегающих на скалы, они нам что то шепчут, тихо тихо, и все же заглушают журчание фонтана. |
