|
– Прощай, – шепнул она, – прощай же до завтра. Будь тверд, и ты восторжествуешь. Я побрел по запруженным людьми улицам, причем все расступались передо мной, ибо слава моя была велика. Я шел, и мне слышалось, будто подошвы моих сандалий отбивают: «Будь тверд… Будь тверд… Будь тверд…», а потом стало казаться, что это сама земля предостерегает меня. Глава VII, повествующая о загадочных речах Хармианы; о появлении Гармахиса в покоях Клеопатры и о его поражении Наступил вечер, я сидел один в своей обсерватории и ждал Хармиану, которая, как уговорено, должна была прийти за мной и отвести в покои Клеопатры. Да, я сидел один, и передо мною лежал кинжал, который должен был пронизить сердце царицы. Лезвие было длинное и острое, а рукоятка в виде сфинкса, из чистого золота. Я сидел один и молил богов открыть мне будущее, но боги молчали. Наконец я поднял глаза и увидел, что возле меня стоит Хармиана – не та кокетливая и искрящаяся весельем, какой я ее всегда знал, но бледная, с пустым взглядом. – Царственный Гармахис, – произнесла она, – Клеопатра призывает тебя к себе, она желает знать, что предвещают звезды. Так вот он, час моей судьбы! – Я иду, Хармиана, – ответил я. – Все ли подготовлено? – Да, господин мой, все подготовлено: Павел выпил чуть не бочку вина и стоит у ворот, двое евнухов ушли, остался только один, легионеры спят, а Сепа и его отряд уже собрались в условленном месте, неподалеку от восточных ворот. Мы не упустили ни одну мелочь, и царица Клеопатра так же не подозревает об уготованной ей роковой участи, как не ждет смерти овечка, которая резво бежит на бойню. – Что ж, хорошо, – проговорил я, – пойдем же. – И, встав, положил кинжал себе за пазуху. Потом взял кубок с вином, что стоял на столе, и осушил его до дна, ибо весь день я почти ничего не ел и не пил. – Подожди, я хочу тебе сказать… – волнуясь, начала Хармиана. – У нас еще есть время. Вчера ночью… вчера ночью… – грудь ее судорожно вздымалась, – мне приснился сон, который неотступно преследует меня; и тебе тоже, мне кажется, снился сон. Все это было всего лишь сон, давай же его забудем, согласен, господин мой? – Да, да, конечно, – ответил я, – не понимаю, зачем ты отвлекаешь меня такими пустяками в столь важный час. – Прости, сама не знаю; но сегодня ночью, Гармахис, Судьба должна разрешиться великими событиями, и, корчась в родовых муках, она может раздавить меня… или тебя, Гармахис, а может быть, нас обоих. И если нам суждено погибнуть, я бы хотела услышать от тебя, пока еще жива, что то был всего лишь сон и ты его забыл… – Да, все и вся в этом мире сон, – думая о своем, проговорил я, – и ты сон, и я, и наша земная твердь, и эта ночь невыразимого ужаса, и этот острый нож – разве все это нам не снится? И каким станет мир, когда мы проснемся? – Ну вот, мой царственный Гармахис, теперь ты тоже проникся моим настроением. Как ты сказал, все в этой жизни сон; и он на наших глазах меняется. Видения, которые нам являются, удивительны, они не стоят на месте, но плывут, точно облака на закатном небе, то громоздятся горами, то тают; то темнеют, словно наливаясь свинцом, то горят в золотом сиянии. Поэтому до того, как мы проснемся завтра, скажи мне одно только слово. Тот сон, что привиделся нам прошлой ночью, в котором я, как мне вспоминается, словно бы опозорила себя, а ты – ты словно бы смеялся над моим позором, так вот – его лик запечатлелся в твоей памяти неизгладимо или, может быть, он вдруг способен измениться? Помни: как бы причудливы и фантастичны ни были наши сны, но после пробуждения их образы пребудут с нами, вечные и неизменные, как пирамиды. Они останутся в той недоступной переменам области прошлого, где все великое и малое – и даже наши сны, Гармахис, – застывает в своем собственном обличье, как бы обращаясь в камень, и из них воздвигается гробница Времени, которое бессмертно. |
