— Не бойся, все будет в порядке, — в ее глазах появилась улыбка, и она положила ребенка к нему на руки. Он держал ребенка с благоговейным трепетом, без той уверенности, которая была присуща Гаю. А впрочем, откуда у Эдмунда мог быть навык обращения с маленькими детьми?

— Аврора, — пробормотал он. — Мне не нравится это имя, Магдален. Пусть она будет Луизой.

— Нет, — отрезала Магдален, и губы ее сжались. — Я родила этого ребенка, Эдмунд, я дала ему жизнь, и я настаиваю, что дать ей имя — это право матери.

Эдмунд редко видел жену такой жесткой и непреклонной, но он давно понял, что лучше не спорить с ней в такие минуты.

— Если ты так хочешь, пусть так и будет, — он вернул ей ребенка. — А теперь пойдем в нашу спальню!

Магдален уложила младенца в колыбель и пошла впереди мужа в прилегающую комнату, бывшую спальню Гая, где она провела столько прекрасных часов — это была целая жизнь, исполненная наслаждения и страсти. «А, впрочем, не была, это и есть, и будет моя истинная жизнь», — поправила она себя мысленно.

— Налить вам вина, милорд? — Магдален налила в украшенную гранатами и топазами чашу вина из кувшина — это было темно-красное аквитанское вино — и поднесла ему.

— Выпей со мной, — он приложил чашу к ее губам, и она отпила. — Я весь измучился, так я в тебе нуждался! — быстро заговорил он, безуспешно пытаясь подобрать слова, чтобы она поняла, как мучился он во время белой горячки, как безумно боялся потерять ее или стать совершенным калекой и тем самым лишиться всякого интереса с ее стороны.

Магдален слушала его, не проронив ни слова, не шелохнувшись, не отрывая серых глаз от его лица. Затем она забрала чашу и ласково поцеловала его в губы.

— Эдмунд, я не стою такой любви.

Он издал то ли стон, то ли хрип, и так резко привлек Магдален к себе, что она ощутила металлическое покалывание кольчуги сквозь платье.

— Я хочу тебя, Магдален. Пожалуйста, теперь!

Но она отпрянула, лицо ее было серьезно и хмуро, хотя в глазах светилось сочувствие и понимание.

— Не сейчас, — твердо произнесла она. — После родов должно пройти какое-то время. Сейчас я не могу.

Тело его сотрясалось, пока он пытался обуздать свою прорвавшуюся страсть, остановить порыв тут же овладеть своей сероглазой красавицей женой. Лицо его потемнело от муки — он слишком явно ощутил волнующую гибкость ее тела, которое всегда доводило его до исступления, погружало в водоворот желания, где нет ни слов, ни мыслей, а только растворение.

— Когда же? — прохрипел он наконец, вновь хватаясь за чашу и резко поднося ее к губам. — Как долго мне придется ждать? Прошло уже десять месяцев, Магдален, с того времени, как я последний раз имел дело с женщиной.

Минул месяц, с тех пор как родилась Аврора, и Магдален знала, что ей вряд ли удастся оттянуть момент, когда придется лечь в постель с мужем на длительное время. Но пока это было невозможно… пока Гай де Жерве остается в этих стенах, пока мучительно жива память о минутах страсти в этой огромной постели и не притупилась острота ее чувств к другому человеку.

— Неделю или две, — в конце концов сказала она. — Я сейчас кормлю ребенка, и на это у меня уходят все силы.

— Тогда отдай его кормилице, — голос Эдмунда был нетерпеливо-раздражителен.

Магдален отрицательно покачала головой.

— Нет, Эдмунд, я не доверю ее чужой груди. Я не хочу рисковать здоровьем девочки.

Он тяжело вздохнул, но мучительное нетерпение первых минут уже оставило его, и до него дошла резонность ее доводов.