— Я подожду. И попытаюсь быть терпеливым.

— Благодарю вас за чуткость к моему положению, милорд, — она еще раз поцеловала его, и в словах ее не было насмешки. — Я помогу вам приготовиться для выхода к столу. Все имение соберется к обеду, чтобы приветствовать ваше возвращение. Я позову оруженосца?

Пока Эдмунд де Бресс и его леди занимали свои места за высоким столом, Гай де Жерве не сводил с них глаз. Ему показалось, что оба бледны и держатся по отношению друг к другу несколько натянуто, хотя Магдален при этом безупречно выполняла обязанности хозяйки, а супруг ее вел себя как истинный лорд. Эдмунд де Бресс не был больше прежним страстным и горячим юношей. Как и Джон Гонтский, Гай увидел на его лице отпечаток пережитого, и, как Джону Гонтскому, Гаю было понятно, что Эдмунд навсегда распростился с молодостью в тот уже далекий жаркий день в лесу под Вестминстером.

Этой ночью Эдмунд лежал без сна рядом с женой, чувствуя, что она тоже не спит, но найти нужные слова, которые помогли бы сломить это молчание, ему никак не удавалось. Он не представлял, что должен сказать ей. Если бы он смел, то его тело лучше всяких слов доказало бы ей, как он ее любит и стремится к ней, и может быть, их тягостная отчужденность оказалась бы разрушенной. Но Магдален запретила прикасаться к ней, и он, окаменев, лежал в стороне, больше всего на свете боясь, чтобы его нога невзначай не дотронулась до ее ноги и он не потерял бы после этого с трудом достигнутый и с трудом удерживаемый контроль над собой.

Неожиданно отшвырнув в сторону одеяло, Магдален соскользнула с постели.

— Я лучше буду спать на выдвижной кровати, — сказала она, нагнувшись, чтобы выдвинуть низкие нары, покрытые соломенным тюфяком. — Я чувствую, как ты мучаешься, а так я не буду раздражать тебя своим присутствием.

Эдмунд ничего не ответил, просто повернулся на бок и крепко сомкнул веки. Магдален же забралась под шерстяное одеяло и растянулась под ним, глядя в темноту. Она буквально умирала от усталости, но время шло, а сна все не было. Ноги ныли от дневной ходьбы, но сознание оставалось ужасающе ясным, в голову без конца приходили все новые и новые мысли, накатывали новые и новые воспоминания, рождались новые и новые идеи. Но надо было во что бы то ни стало уснуть. Если этого не сделать, молоко прогоркнет и Аврора будет плакать. И чем настойчивее она повторяла себе, что надо спать, тем меньше было веры, что это возможно.

По ту сторону внутреннего двора в крыле для гостей не спал Гай де Жерве. Но в отличие от пары в господской спальне, он и не собирался спать.

— На твой взгляд, эта угроза серьезна? — он налил вина в две оловянные кружки с крышками и протянул одну из них человеку, сидящему напротив.

Оливье взял кружку из рук хозяина и кивнул в знак благодарности. Он прибыл только что, проскользнув через задние ворота, прежде чем на башнях пробили сигнал «Гасить огни!»

— Думаю, да, милорд. Сьёр д'Ориак твердо уверен, что сможет увезти леди Магдален и убрать ее мужа без помощи из Тулузы. Я побыл у него на службе и скажу вам, милорд, этот человек слов на ветер не бросает, — Оливье скорчил гримасу. За время пребывания в свите д'Ориака он не раз имел возможность убедиться в серьезности слов и намерений своего парижского хозяина: Шарль д'Ориак не относился к числу легкомысленных людей.

Гай нахмурился. Ему предстояло вскоре покинуть Пикардию и отправиться в Лондон, предоставив вернувшемуся в замок хозяину самому решать свои проблемы. Сегодня после обеда Эдмунд рассказал Гаю о том, что Ланкастер предостерегал его об опасности, которая исходит от семейства де Боргаров. Из того немногого, что Гай смог узнать от юноши, получалось, что принц в высшей степени встревожен, но по-прежнему не решается посвятить зятя во все детали. Не дело вассала исправлять оплошности и недомыслие сеньора и принимать за него решения! А потому все, что мог позволить себе Гай, — это тоже предупредить Эдмунда об опасности, исходящей от Шарля д'Ориака.