— Возьми ее и уходи, — сказал он… наконец… отдав ребенка Магдален и отвернувшись от нее. Затем вновь ушел в тайник за алтарем.

Магдален минуту колебалась, потом повернулась и пошла к двери. Ее горе было слишком велико, чтобы плакать так глубокая рана может долго не кровоточить.

Открыв дубовую дверь, она оказалась в полутьме двора. Аврора снова заплакала, и Магдален начала нежно убаюкивать ее на ходу, быстро поднимаясь по наружной лестнице и теперь уже не заботясь о том, что ее кто-нибудь заметит.

Шарль д'Ориак, стоявший в это время у прохода в большой зал, увидел, как она вышла из часовни, но остался на месте, глядя, как участники турнира, усталые после трех дней сражений и принятых доз мальвазии, мало-помалу один за другим покидают застолье. Припозднившиеся гости не без помощи оруженосцев и пажей проходили мимо него, направляясь к своим спальням. Слуги начали тушить свечи и факелы в зале, и в этот момент Шарль заметил, как из часовни вышел Гай де Жерве и сразу же зашагал в гостевое крыло. Шарль д'Ориак усмехнулся и отправился спать.

Магдален вошла в прихожую, тихо прикрыв за собой дверь. Служанки по-прежнему продолжали храпеть, так и не заметив отсутствия ребенка и Магдален. Положив девочку в колыбель, Магдален оглянулась и увидела, что дверь в спальню открыта и на пороге стоит Эдмунд.

— Где ты была? — шепотом спросил он и, покачнувшись, ухватился рукой за косяк.

— Аврора не спала, — спокойно ответила она. — Я подумала, что небольшая прогулка пойдет ей на пользу. Смотри, она уже спит без задних ног.

— Странная привычка прогуливать ребенка посреди ночи, — проговорил Эдмунд, освобождая ей дорогу. — И куда же ты ходила? Я тут полчаса жду и беспокоюсь, а тебя все нет и нет.

— Я прошлась по внутреннему двору… и заглянула в часовню, — она начала раскалывать волосы, отвернувшись к сундуку из кедрового дерева, на котором лежали ее щетки и гребни.

— В часовню? Посреди ночи, Магдален! — Эдмунд вновь покачнулся и сел на край кровати. Он уже разделся и был в длинной ночной рубашке с открытым воротом.

— Молиться не возбраняется в любое время, разве не так? — ответила она, взяла щетку и начала расчесывать свои темные, соболиного цвета волосы, упавшие на плечи.

Эдмунд вновь почувствовал себя неотесанным мужланом. Он осознавал, что немного пьян, и хмель в голове лишь усиливал чувство неуместности своего присутствия рядом с ней, постоянно владевшее им последнее время. Тем не менее он встал и по ковру медленно подошел к ней.

— Я бы хотел сегодня, — заявил он, отбирая щетку из ее неожиданно обмякших рук.

Магдален ни слова не возразила. Она понимала, что рано или поздно, но это должно случиться. На нее вновь накатила волна цепенящей покорности, как в тот раз, когда он впервые овладел ею. Она и так без конца оттягивала этот момент, и сейчас уже не имела никакого права дальше мучить Эдмунда. В конце концов, куда от этого уйдешь?

Он положил руку ей на плечо, и она прямо взглянула ему в глаза, в глаза, наполненные тем же отчаянным нетерпением и вожделением, что в первый день приезда; эти чувства ни на минуту не оставляли его все это время, и он сдерживал себя до сих пор лишь силой воли.

— Я больше не могу ждать, — жарко зашептал он, прижимаясь к ней всем телом, и она почувствовала, что не сможет оттолкнуть его от себя, даже если бы и хотела.

— Да, милорд!

Это было все, что она ему ответила. У него перехватило дыхание от счастья, а руки тут же заскользили по ее платью, нащупывая застежки. Она уже успела снять свой пышный церемониальный наряд перед тем, как отправиться с Авророй на свидание к Гаю, и теперь была в обычной холщовой блузе поверх ночной рубашки.