— Да провались он пропадом, этот ребенок! Глаза б мои его не видели! Вконец измучил! Хоть бы не сдохнуть! — заорала баба в ответ.

Когда оглянулась, рядом никого не было. Ни санитарка, ни роженицы из палаты больше не подошли к Райке, ни с чем не обраща

лись, не разговаривали, не сочувствовали, не жалели бабу, словно ее здесь и не было.

Лишь на третий день увели в родильный зал. Там уложили на стол.

— Тужься! Дыши глубже! — командовала строгая акушерка, глядя на бабу сквозь очки. Она и приняла ребенка на свои руки. — Эх, бабонька! Такого сына лишаетесь! Красавец-малыш! Загляденье! Умный парень вырастет! Не в мать! Хотя… Может, в чужой семье ему больше повезет! — говорила строго, взвешивая, измеряя, пеленая малыша, прочищая ему нос и рот.

Райка услышала его первый крик. Она привстала, чтобы хоть мельком увидеть.

Успела заметить русую головенку, спокойное, розовое личико, маленькие ручонки. Весь он был похож на живую куклу.

— Куда? Ложись! Нечего подскакивать, не на кого смотреть! За ним уже приехали родители. Им его отдадим. Ты же сама отказалась от него, еще не родив. Он теперь в Америке будет жить! Там и не узнает, кто он на самом деле, — обронила акушерка и, передав спеленутого малыша медсестре, велела ей отнести новорожденного в детскую палату. А Райку уже на следующий день выгнали из роддома.

Она ехала в метро опустошенная, усталая. Нет, она ни на миг не пожалела о случившемся. Ей был безразличен нежданный малыш. Она даже не попыталась взглянуть еще раз, запомнить его.

Мать тащила ее за рукав скорее домой. Ведь в Райкином кармане лежали деньги за рожденного мальчонку. На них можно было купить много выпивки и закуски. Пить днем и ночью. Не тянуть по глотку, а сразу из горла и до дна. Так, чтобы согрело всю душу и помогло впасть в зыбкое забытье.

Ей не терпелось скорее добраться до ларька, там отовариться с запасом.

Райка пила вместе с матерью. Сколько дней гужевали, баба не помнила. Очнулась от шума в комнате. Галдели соседи, набившиеся в камору. Не сразу дошло, что с матерью плохо. Перебрала. Не рассчитала силы. И теперь ее приводили в чувство всем бараком.

Мать лежала на грязном полу. Синюшное лицо опухло до неузнаваемости. Волосы спутались, слиплись. Губы почернели.

— Райка, слышь, помираю! Хана мне! — едва разодрав рот, обратилась к дочери. — Крышка мне! И ты сдохнешь скоро! Нет нам просвета! Нет счастья!..

Но к вечеру пришла в себя. Впервые за несколько месяцев умылась. И, сев на край постели дочери, заговорила неузнаваемо осипшим голосом:

— Я уже все — пропащая! Не поднимусь. Вконец испортилась. Только могила выправит. Тебе еще можно встать! Уходи от меня

насовсем! Из барака! Иначе скоро на погосте окажешься! А тебе еще рано! Не жила! Ничего не видела! Не любила! И тебя никто не любит! Смой всю грязь с себя! Сумей! Иначе сгинешь! Это говорю тебе покуда трезвая! Не опоздай жить! Сдохнуть всегда успеешь! Я не думала, что у нас с тобой такая корявая судьба будет! Все в ней изгажено! А мечталось совсем о другом! Я виновата за детство твое! Но теперь ты взрослая! Сыщи мозги! Уходи! Забудь меня!

Райка никогда раньше не слышала от матери таких слов и немало удивилась.

— А как жить иначе? Как очиститься? Если хотела б, не получилось бы! Вон и ты сломалась не с добра! Ну куда денусь!

— Захочешь жить — вырвешься из болота!

— Как?

— Сначала сбеги из барака! Потом оглядись! Ведь живут вокруг другие люди! Не все воруют, простикуют и пьют! Живут иначе.

— Ты тоже жила иначе! Надрывалась на стройке! А что имела за это?

— Мало получала.