— Ты ж мой плюгавенький! Наплюнь ты на работу! Давай по- иеселимся от души! Давно тебя не видела! Почему не возникал иль другую заклеил? Пошли!

— Да я по делу приходил, к хозяину! — слышал Егор через приоткрытую дверь.

— Зачем он тебе?

— Выселить надо!

— Егора? К чему! Оставь его в покое! Еле ноги таскает.

— Я ему гонора поубавлю! — вскипел участковый.

— Ну и зря! Свою выгоду посеешь! Иль не видишь навара для

себя?

— Какого? — удивился участковый.

— Теперь не ты, а он будет с хахалей навар трясти. И тебе све- | м I ься не придется! Этот и за нас, и за себя сорвет!

— Куда ему, лежачий! От щелчка свалится.

— Не все время в постели валяться будет! Мы его живо на ходули вздернем. К делу пристроим, чтоб даром не канал!

— Погрызлись мы с ним…

— Помиритесь. Куда деваться? Всем дышать надо. Я улажу, если надо! Ради тебя на все согласна, мой козлик упрямый! — щебетала баба.

Вскоре она увела участкового из коридора, а Егор, закрыв дверь, рассвирепел:

— А говорили, что все на выезде работают? Превратили дом в бардак!

— Чего кипишь? Он единственный, кого впускают в комнату. Другим туда хода нет! Этот, случалось, выручал.

— Налог ему платите?

— Бывает! Зато по первому звонку появляется, когда клиенты с норовом приходят, — опустила голову мать.

— Это как понять?

— Когда девок бить хотят. Вызываем. Он клиентов забирает. Сам с ними разбирается. Их трясет. Те ему свой положняк дают, чтобы не сообщал никому, где их сгреб, потом и с нас берет свою долю за помощь.

— Эх, мать, до чего дожили! — упрекнул Егор.

— Да разве я иль Тоня в том виноваты? Самим уж ничего не нужно. Особо я! Уж умереть пора. Алешку жаль было. Другого выхода не подвернулось. Хотя искали. Не с жиру бесимся. Лишь бы продержаться! И ты не суди нас! Это все равно, что выживанием упрекнуть. Самим, особо поначалу, и горько, и гадко было. Но… Посмотрели вокруг, кто из соседей чем занят, как добывают кусок хлеба. И, скажу тебе, не легше нашего! Все в спекулянты подались… Только называются иначе. На что Свиридовы слыли порядочными людьми, теперь видеозаписями занялись. А какие записи? Смотреть стыдно. Наши девки того не знали. Посмотрели, будто университет закончили! А сосед хвалится, что у него кассеты с записями этими из рук рвут. Но мне сознался, что от внуков прячет их…

— Он же в Пироговке преподавал! — вспомнил Егор.

— Да, врачей готовил. Только и его нужда достала! Зарплата совсем крохотная. А и ее не платят. Посидели в голоде и решились на записи. Теперь старик-профессор сам сознался, что и не предполагал, как можно прокормиться, не работая головой. Стоит совесть потерять. А за нее теперь ничего не купишь. Только сдохнуть с нею! Мертвому она тоже без нужды, едино — обуза. Поди и на том свете осмеют, что выжить не сумел, оберегая то, чего нигде не потребуют… Конечно, твой отец согласился бы живым в могилу лечь, чем так жить! Но ведь и похоронить не на что было б! Все страшно! И засыпать, и просыпаться жутко. Помню, мы с Алешкой нашли на помойке полведра картошки. Кто-то выбросил старую. Молодая уже продавалась. Так к нам с десяток стариков кинулись. Чтобы отнять. Всем жрать хотелось. Мы убежали. Успели. Иначе разорвали б в клочья. Так оно повсюду!

Егор вздрагивал от услышанного. Сидел, не поднимая головы.

…Да, он воровал! Недолго. И немного ему перепадало.