– Как это, забыла думать?

– В общем, думаете куда меньше. О! Не краснейте из-за этого, это вполне естественно, когда речь идёт о столь корректном господине… Лучше взгляните, с каким виноватым видом смотрит Мадонна на своего маленького Иисуса, будто хочет сказать: «Поверьте, такое случилось со мной в первый раз!» Рено полагает, что она принадлежит Мазалино.

– Кто?

– Ну конечно же, не Мадонна, а картина. А компетентные критики утверждают, что это работа кисти Филиппо Липпи.

– А вы сами что думаете?

– А мне глубоко наплевать.

Я умолкаю. Подобное весьма неординарное отношение к произведению искусства сбивает меня с толку.

В углу мраморный бюст Клодины с опущенными глазами улыбается подобно Святому Себастьяну, с радостью принимающему выпавшие на его долю муки. Над большим диваном, покрытым тёмной медвежьей шкурой, которую ласкает моя рука, нечто вроде балдахина. Но вся остальная мебель буквально поражает меня: пять или шесть дубовых столов, какие можно увидеть в любом кабачке, они блестят, как бы отполированные бесчисленными локтями любителей пива, столько же прочных, грубо сколоченных скамеек, старые простые часы с заснувшим маятником, небольшие глиняные кувшины, огромный камин с вытяжным колпаком и медной подставкой для дров. И всюду, на столах, на толстом грязновато-розовом ковре, валяются в беспорядке раскрытые книги и журналы. Я с любопытством внимательно всё разглядываю. И меня охватывает тоска… если так можно сказать, морская тоска, словно сквозь тусклые зеленоватые окошечки, за которыми уже клонится к закату солнце, я долго смотрела на свинцовую морскую зыбь с белыми барашками и висящую над ней прозрачную сетку дождя…

Клодина словно читает мои мысли, и, когда я оборачиваюсь к ней, мы чувствуем, что понимаем друг друга.

– Вам нравится здесь, Клодина?

– О да. Я терпеть не могу весёлые апартаменты. Здесь я чувствую себя путешественницей. Взгляните на эти зелёные стены: кажется, свет проникает сюда сквозь зелёное бутылочное стекло, а на этих отполированных временем дубовых скамьях пересидело, должно быть, столько отчаявшихся бедолаг, они угрюмо пили стакан за стаканом, пока не напивались…

Да, а Марта, мне кажется, по-родственному подшутила над вами, Анни!

Как резко и, пожалуй, даже недобро оборвала она свою красивую меланхолическую речь! Я так жадно слушала её, позабыв даже на миг того, кто сейчас пересекал океан… А потом, изменчивость Клодины утомляет меня: она то ребячится, то замыкается в себе, она, словно юная дикарка, легко перескакивает в разговоре от лакомых блюд к нескромной любви безнадёжного пьяницы или к шумной и задорной Марте.

– Марта, да… Она очень запаздывает.

– Да, немного. Верно, Можи сумел привести очень веские доводы, раз он так её задержал…

– Можи? Разве она должна была увидеться с ним сегодня?

Клодина морщит нос, слегка наклоняет голову, словно любопытная птица, и пристально, очень пристально смотрит мне прямо в глаза, затем вскакивает на ноги и весело смеётся.

– Ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала, – ребячливо, скороговоркой кричит она. – Боюсь, я наскучила вам. Вы уже видели и мою решётку для шоколада, и мою кухню-гостиную, и мой мраморный бюст, и Рено, всё… А теперь я позову Фаншетту, вы не против?

Клодина не даёт даже времени ответить: она открывает дверь и таинственно шепчет:

– Красавица моя, чаровница моя, моя беляночка, муси-муси, любимица моя, вру, вру…

И вот в дверях медленно, словно зачарованная хищница, показывается прелестная белая кошечка.