– А он ведь правда очень красив?

Её отрывистый тон, неожиданные поступки, приступы задумчивости поражают меня не меньше, чем её остроумные выходки.

– Кто?

– Рено, кто же ещё? Может, конечно, он и прочёл мне письмо Марты… Но я, видимо, не обратила внимания.

– Он читает ваши письма?

Она утвердительно кивает головой, сейчас она озабочена тем, что шоколад прилип к серебряной решётке и того и гляди раскрошится… Её рассеянность придаёт мне смелости:

– Он читает их… раньше вас?

Она лукаво взглядывает на меня.

– Да, Очи Чудные. Вы мне разрешите называть вас Очи Чудные? А вам-то что до этого?

– Я просто так спросила, но мне бы такое не понравилось.

– Из-за ваших ухажёров?

– У меня нет никаких ухажёров, Клодина!

Я бросаю ей в лицо эти слова с таким пылом, с таким искренним возмущением, что Клодина весело хохочет.

– Как она меня обрезала! Как обрезала! О, чистая душа! Так вот, Анни, а у меня были ухажёры… и Рено читал мне их письма.

– И… что же он говорил?

– Да так… ничего. Ничего особенного. Порой он вздыхал: «Просто уму непостижимо, Клодина, сколько на свете людей убеждены, что они не такие, как все… и им совершенно необходимо написать об этом…» Вот так.

– Вот так…

Я невольно тем же тоном повторяю вслед за Клодиной её слова…

– Значит, Клодина, вас это не трогает, вам безразлично?

– Что? Ах да, безразлично… меня интересует только один человек… (она тут же спохватывается), хотя нет! Я хочу ещё, чтоб небо было знойным и чистым, чтоб я могла лениво нежиться на мягких подушках, чтоб в этом году был хороший урожай сладких абрикосов и мучнистых каштанов, а крыша моего дома в Монтиньи была достаточно прочной и с неё не сорвало в грозу покрытые лишайником черепицы… (Сначала она говорила медленно, нараспев, потом голос окреп, стал ироничнее). Как видите, Анни, меня, как и вас, интересует окружающий мир, или, если выразить свои мысли так же просто, как это делает ваш великолепный романист господин Леон, – «всё, что несёт на своих бурных волнах всепоглощающее время».

Я недоверчиво качаю головой и, чтобы доставить удовольствие Клодине, беру крошечный кусочек шоколада – он отдаёт немного дымом и очень сильно жжёным сахаром, – сожжённого шоколада.

– Не правда ли, восхитительно? Знаете, а ведь я сама изобрела эту решётку для шоколада, эту гениальную маленькую вещицу, для которой они сделали, несмотря на мои указания, слишком короткую ручку.

А ещё придумала гребень для вычёсывания блох у Фаншетты, особую печь, чтобы жарить каштаны зимой, рецепт ананасов в абсенте и пирога со шпинатом – Мели утверждает, что это придумала она, но это неправда, – а взгляните только на мою кухню-гостиную.

Юмор Клодины то смешит и тревожит меня, то смущает и приводит в восторг. А её миндалевидные золотисто-жёлтые глаза смотрят с одинаковым пылом искренности и сердечности и тогда, когда она говорит о страстной любви к Рено, и тогда, когда с гордостью утверждает свои права изобретателя решётки для шоколада…

Её кухня-гостиная усиливает ощущение беспокойства. Мне бы хотелось наконец понять, кто передо мной: убеждённая в своей правоте сумасшедшая или опытная мистификаторша…

Кухня – это, скорее, мрачный пивной зал с закопчёнными стенами в голландском трактире. Но в каком трактире, пусть даже в самой Голландии, увидишь улыбающуюся со стены дивную Мадонну пятнадцатого века, совсем ещё юную, хрупкую, полную неизъяснимого очарования, в розовой тунике и голубом плаще, которая в робкой молитве преклонила колена?

– Не правда ли, она прелестна? – спрашивает Клодина.