Девочка распахнула глазищи.

- Нет! Ты не понимаешь! Мой принц не такой! Он добрый, он великодушный, он… настоящий! Ты просто не понимаешь!

Я сорвался. Ужасно, ужасно стыдно потом было перед ней – не заслуживала она грубостей, не должна была их слышать. Небеса Небесами, это и правильно, такие, как она, там жить и должны, и думать, естественно, соответствующе: что все люди, мол, братья, и все принцы – добрые (ага, как же).

- Может, я и не такой умный, но я точно знаю, что если тебе улыбаются, то потом обязательно пнут. И ты, ты, дура, если это не понимаешь, - что-то в этом роде. Долго потом в голове прокручивал, и всё не знал, куда себя деть от стыда.

Я ожидал, что она уйдёт. Исчезнет после этих слов в облачке дыма – как явление Матери Святому Иорониму.

Но она только перестала блаженно улыбаться. Нахмурилась, прищурилась – и хвать меня за руку.

- Сейчас сам убедишься, - и тащит меня к беседке.

Я настолько опешил, что даже руку вырвал не сразу. Да тоже неудачно – царапнул её или сжал сильно – она же тоненькая была вся, хрупкая, как ветер-то не уносил? Богиня вскрикнула, глянула на меня укоризненно и, схватив крепче, упрямо толкнула к виднеющейся за деревьями лужайке.

Тогда я надолго уяснил, что встречи с небожителями хорошо для простых людей не заканчиваются – как, в общем-то, и встречи с лордами.

Беседка была огромной и занимала всю лужайку вокруг фонтана в виде какой-то полураздетой девицы, сжимающей в объятьях обалдевшую громадную рыбины с выпученными глазами и распахнутыми ртом. Вода звенящими струями стекала изо рта рыбины  в медную чашу, украшенную по бокам финтифлюшками в виде тех загогулин, что я всё ещё тащил на подносе.

На плетённых стульях-качалках сидели двое лордов в шикарных одеждах с таким количеством всяких блестящих штук, что девушки бы, наверное, от зависти удавились. Лорды спорили – тот, что постарше всё качал головой и повторял одну и тут же фразу на высоком мальтийском; а тот, что помоложе, увлечённо что-то доказывал, наклонившись к собеседнику и так яростно улыбаясь, будто хотел улыбкой прибить на месте.

И откуда-то доносилась музыка и трещание местных высокомерных птиц.

Но стоило нам появиться у входа, как словно по команде наступила тишина – музыкант замолчал, птицы замолчали, и даже спорщики замолчали и дружно повернулись к нам. Только фонтан продолжал радостно журчать, подкидывая серебристые струи к увитому виноградом низкому потолку беседки.

- Лизетта? – выдохнул, наконец, тот, что помладше, изумлённо глядя на небожительницу. – Что случилось?

Та упрямо подтащила упирающегося меня поближе и, обличительно ткнув пальцем мне в грудь – попав по подносу, который я выставил на манер щита, – заявила: «А он не верит, что ты хороший».

На мгновение снова настала тишина, пока тот, что постарше – граф, очевидно – не рассмеялся, переводя взгляд с меня на девочку.

Принц, вскинув брови, тоже улыбнулся и поманил девочку к себе.

- Лизетта, милая. Почему ты с… ним, а не с леди Брижит и Анетт?

- Но я хочу играть с ним! – объявила небожительница, умоляюще глядя на принца, и всё ещё не отпуская моей руки. – Он добрый, хороший, а они…

«Они» не нашли ничего лучше, как явиться именно сейчас в компании решительно настроенных горничных и ключницы. И, завидев меня, тут же заревели:

- Это он! Он! Папа-а-а-а! Накажите его! Он наши платья испортил! Выпорите его-о-о!

Помню, лорды смеялись – что граф, глядя на красных от гнева барышень, что принц, поймавший небожительницу и что-то пытавшийся ей сквозь смех шептать на ухо.

Небожительница вырывалась, глядя, как меня выталкивают прочь с лужайки. Её синие, жалостливые глаза я помнил потом ещё долго.

***

- Пропадите вы все бездну! – рычал Валентин, спеша в маленькую «девичью» башню, сейчас занимаемую лишь одной леди.