Теперь он мне жизнь спасал, и я был благодарен – впору Великой Матери молиться, что наделила меня, хм, милосердием, которое потом сторицей вернулось. Правда, это не как храмовники рассказывают в своих проповедях, ну да у нас, черни же всё не так.

Когда я смог стоять – но не настолько, чтобы не держаться за стены – хозяйка отрядила меня дочкам в помощь для уборки. Остальных приютских на день-два обычно нанимали – кого в конюшни, кого в трактир, кого к мастерам для чёрных работ. Детский труд тогда стоил гроши, так что недостатка в нанимателях обычно не было. Но полуживого меня вряд ли бы кто взял, так что хозяйка и предлагать не стала. Однако считала, что деньги лорда де Тристад, которому принадлежал приют, мы все должны отрабатывать. Честно говоря, уверен, отрабатывали мы с даже процентами, пусть и платили нам гроши. Хотя не думаю, что сиятельный лорд сильно на нас обогатился. Просто среди благородных модно было тогда давать деньги на благотворительность. А уж если они что взамен получали – так это не считалось.

Барак у нас был большой – по крайней мере, мне тогда казался большим. Дочки хозяйкины, как обычно, скинули на меня основную работу – уборка у нас была наказанием, так что скинуть её всегда было на кого. В тот раз, вот, мне не повезло.

Мытьё полов – ещё ничего, ползать я вполне мог. Колени, правда, до крови стёр – так и ну их, не впервой. И руки окоченели, но их я старался беречь, знал уже, как с тряпкой управиться, чтобы мозолей лишних не посадить. А то как потом работать больными руками?

Но подметание двора стало подлинной пыткой – меня заносило вместе с метлой в обнимку, как пьяного. И если на моей физиономии ещё осталось свободное от синяков место, ручка метлы доделала то, что не успела ключница.

Под конец сволочная метла и вовсе улетела куда-то далеко, где я её и не видел – перед глазами и так всё расплывалось. Но поплёлся-пополз поднимать – если всю работу не сделаю, еды мне сегодня не видать, а если есть не буду, фиг поправлюсь.

Ручка метлы, наконец, ткнулась в руку, я её сжал – пальцы нещадно дрожали. И только тогда различил сквозь шум в ушах недовольный голос:

- Охренел, идиот малолетний, ты куда лезешь?! Жить надоело?!

И тяжёлые копыта, которые я как-то умудрился не заметить, опустились в локте от меня.

Прижимая норовящую вырваться, жутко мешающую метлу, я отползал (жутко медленно) в сторону, когда чья-то кожаная перчатка с богатой золотой вышивкой схватила меня за подбородок.

- Это кто тебя так отделал? – поинтересовался тот же голос, а рука в перчатке потянула вверх.

Метлу я снова выронил, но встал, покачиваясь. Больше всего было жаль, что снова придётся эту мерзкую дуру-метлу ловить, а её ещё и найти в тумане надо…

- Что у тебя с глазами? – неожиданно поинтересовался голос, а перчатка принялась ощупывать левую сторону моего лица.

Я глотнул морозного воздуха.

- Не знаю, м’лорд.

- И за что тебя так? – перчатка всё не отпускала, а я чувствовал, что ещё чуть-чуть и грохнусь м’лорду прямо под ноги. Сапоги у него, наверное, дорогие, из кожи с бахромой – как у принца с графом?

Он ждал, и я прохрипел, старательно выговаривая слова:

- Я плохо себя вёл, м’лорд, - лорды не любят, когда с ними общаются на языке черни, хотя и ждут этого от нас.

Мой подбородок принялись вертеть, так что туман перед глазами заколебался, плывя то туда, то сюда.

- Плохо, говоришь? И что же ты сделал? Вазу разбил? Хотя какие тут, бездна забери, вазы…

Держась из последних сил, я пожал плечами.