Насчет книг было тоже затейливо. Никто не мог угадать, какие изотрутся в порошок, а какие нет. Ни от уникальности, ни от злободневности, ни от художественной ценности, ни от материала (папирус, пергамен, тряпка, целлюлоза) сие не зависело, от эпохальности тоже. Вообще-то до глубоких подземных хранилищ добралось мало чего. То ли никто не хотел собой жертвовать за слово, то ли еще что.

   Вот так всё и происходило с бессмертными творениями человеческого гения.

   А как насчет людей, тех рутенцев, что обнаружили себя в мире, который съеживается, будто магическая шагреневая кожа? Не забывайте, что конец света растянулся на целую историческую эпоху. Если учесть тотальный падеж рождаемости, этого вполне хватило на всё.

   (У нас в Вертдоме ничего такого, кстати, не наблюдалось. Любились, плодились, экологично мусорили, дрались и сплачивали ряды еще усердней прежнего.)

   Конечно, мы, вертцы, ожидали кой-каких всенародных возмущений и даже изготовились, чтобы принять меры. Но и мы не учли, что хомо склонен к бунту лишь в массе и коллективе. Что всё повышающаяся сытость повседневного бытия блокирует любое возмущение. Что даже близость диких и одичавших животных, которых почти не затронул процесс разложения, не вынудит человека к агрессии. Ибо хотя кишение животной жизни продолжалось и давало по видимости свирепые картины взаимного истребления — но это была та дань равновесию, которую человечество с самого начала отказывалось платить. Ее не брали с него даже сейчас. Я имею в виду, что звери мигом поделили ойкумену на районы обитания, сферы влияния и экологические ниши, а человека вполне терпели, даже позволяли в умеренных пределах на себя охотиться. Для разрядки и физзарядки, так сказать. Консервов вполне хватало на всех двуногих и прямоходящих. Люди существовали как бы на подножном корму, не пытаясь перебить его у прочих. Жилья хватало тем более. После того, как высотные дома начали рушиться и обращаться в пыль, человеки спокойно переселялись в коттеджи и пентхаусы с автономной гигиеной и обогревом.

   Откуда такое необыкновенное миролюбие, спросите вы?

   Я уже говорил. Людьми легко управлять и их легко стравливать, когда они кучкуются и сбиваются в стадо. А с падением мегаполисов стадо как раз и поредело. Естественная убыль, понятно. Да и пассионариев из их массы уже давно повыбили.

   Нет-нет, дети как раз первое время рождались, но тихие. Всех их удовлетворяло то, что они видели. Никаких изменений они не желали — увы и ах. А ведь кардинально изменить мир могут только дети, пока им неведомо, что можно и что нельзя.

   Философствуем дальше. Окультуренной земли мало, но на одну душу даже много. Агрессия ведь рождается от тесноты. Толкают тебя под бока — лягайся в ответ, чтобы расшириться и захватить новые территории.

   Ибо человек появился на свет с тактикой помоечника, стратегией маргинала и вечного изгоя. Когда этот мнимый владыка решает плодиться, для него не существует никаких законов — ни физиологических, ни нравственных. Получил возможность — так и валяй во все тяжкие, невзирая на дурную погоду и отсутствие хорошего корма. Захотел как-никак подкормиться — ухватил шматок падали и потащил в кусты. Завладел прекрасным дворцом или храмом — давай размещай в них грязноватую мастерскую по переделке мира. А что саму нашу малую вселенную стоило бы сначала спросить, угодно ли ей это…

   Потому что сама логика подобной цивилизованности толкает человека на тотальное преступление. Точнее, он уже появляется на исторической арене отягощенный злом. Великолепная ошибка первородного греха дала великолепный плод, но сам эксперимент был построен на песке, на порочном и зыбком основании.