Илюша подхватил с седла широкую, массивную, как ствол дерева, выщербленную от долгого применения ручку палицы, слаженную из добротного дуба да обитую булатными, харалужными шипами. Металлом, которого прочнее нет. Палица весила столько, что и десяток степняков вряд ли подняли бы ее. Силой природа наделила богатыря немереной.

В левой руке покоился яловидный щит из дубленной на три раза кожи, прошитый пластинами, с надежной удобной ручкой. На голове сидел шелом, который гораздо позже станут звать «шлемом». Мягкая подкладка под ним удобно защищает кожу от вибраций после удара, кожаный ремешок не плотно — так, чтобы в случае сильнейшего удара шлем сбило, а не оторвало с головой, перехватывает подбородок. Само тело до колен покрывает кольчуга, подпоясанная турьим ремнем с широкой бляшкой с орнаментом солнца, добрым знаком.

Конь обиженно фыркнул. Даже ему, тягловому, тащить на себе богатыря долгое время в тягость. Илюша понял, перекинул ногу, спрыгнул на землю, вмяв ее сапогами по щиколотку, прошептал коню в ухо:

— Уходи, родимый, это мой последний бой.

Конь несогласно ржанул, сурово посмотрел одним глазом. Ты, мол, всегда так говоришь.

Илюша раздосадованно хлопнул богатырской дланью по крупу, конь подскочил на дыбы и понесся вдаль. А богатырь прошептал вслед — скорее себе, нежели коню:

— Последний бой. Богатыри с дружиной князя в большой поход ушли, не успеют.

Черные точки на горизонте выросли в многочисленные силуэты скачущих всадников. Пыль за ордой катилась большим облаком, словно и не по траве, а по выжженной солнцем дороге скачут. Хотя где проходит орда кочевников, там и остается только выжженная солнцем дорога и ничего более. Дети степи несли лишь разрушение и смерть.

Илюша пошел навстречу, подкидывая неподъемную прочему люду палицу высоко в небо, так же мастерски ловя ее на ходу через долгое время…

Савалан довольно потирал усы, пятками подгонял коня. Еще бы, ведь каган вверил ему две сотни отборных конных налетчиков. Коней даже не подковывали, чтобы мчались резвее ветра. Из оружия брали только самые быстрые сабли да веревку-аркан, чтобы резвее ворваться в беззащитную деревню, изрубить стариков да старух, а детей и женщин увести в плен, на коней же нагрузить столько добра, сколько смогут увезти. И быстро умчаться прочь, в родную степь, пока неповоротливые русы явятся со своими отрядами.

По степи прошел слух — доносчики и осведомители из числа ростовщиков нашептали кагану, что князь отправился в большой поход, то ли отбивать западные границы, то ли усмирять бунт многочисленных племен, кои в своей разрозненности не хотят объединяться ни перед степью, ни перед общим врагом. То неведомые враги, а родня вот она, только с ней можно что-то делить, выяснять отношения. Или князь и вовсе в Византию уехал, союзы крепит. Русь оголена без князя, это его величие бережет границы, а раз его нет — приходи, бери, как когда-то Хазарский каганат брал дань «по белой девице от дома» — каждая семья должна была отдавать каждый год по дочери, жене, матери. Дед Савалана сказывал, что русы лишь бессильно сжимали руки в кулаки, но противостоять не могли огромной наемной бронированной армии каганата, что жила лишь за счет набегов на Русь, полтора века целенаправленно изничтожала племена славян.