Умывшись, одевшись, проделав гимнастические упражнения, нужные для развития мускулов и силы воли, Витя на цыпочках прошел в полутемную столовую. Горничная подтвердила, что кухарка больна и что настоящего обеда, верно, не будет, — барыня велели купить ветчины и яиц. Витя поручил горничной сказать, что он плотно закусит в училище и чтоб его к обеду не ждали. Затем он вошел в свою комнату, развернул лежавший на ночном столике листок и, закрыв рукой правую сторону, принялся себя проверять. На тангенсе 2А он сбился и пришлось заглянуть в правую сторону листка. «Да, конечно, два тангенс А, деленное на единицу минус тангенс квадрат А… Теперь буду помнить», — бодро утешил себя Витя. Он тщательно сложил листок в крошечный квадратик, потянулся рукой к тому месту, где был карман на голландке, и не без гордости вспомнил, что на нем пиджак. Витя спрятал листок в жилетный карман. Впрочем, он предполагал этим листком воспользоваться только в самом крайнем случае, так как, вопреки школьным традициям, считал это не вполне честным. «Разве уж если затмение найдет, как тогда перед третьей четвертью…»

Он сложил книги и тетради в портфель (в Тенишевском училище ранцев не полагалось, что составляло предмет зависти гимназистов), сосчитал деньги в кошельке, — было три рубля девяносто копеек, — и вышел в переднюю. В кабинете Николая Петровича из-под двери уже светился огонь. «Много работает папа, все больше в последнее время, — огорченно подумал Витя. — Верно, дело Фишера» (дело это очень занимало и тревожило мысли Вити). Перед уходом Витя заглянул в почтовый ящик, — нет ли для него писем? (хоть получал он письма раза два в год). В ящике ничего не оказалось, кроме «Речи» и «Русских Ведомостей». Витя хотел было пробежать официальное сообщение, но махнул рукою: времени больше не оставалось, да и официальные сообщения теперь были все неинтересные. Он и флажков давно не переставлял на карте, — в первые месяцы войны делал это с необычайным интересом и знал фронты не хуже главнокомандующего.

У Вити в самом деле был занятой день. Накануне ему позвонила по телефону Муся и просила его прийти к ним вечером на совещание о любительском спектакле. Наталья Михайловна поворчала: что ж это, ходит в гости каждый день, когда же уроки готовить? — но, благодаря протекции Николая Петровича, Витю отпустили.

Пришел он к Кременецким именно так, как следовало, с небольшим, тонко рассчитанным опозданием, чтобы не быть — избави Боже! — первым. Муся вышла к нему навстречу и крепко, с очевидной радостью, пожала ему руку.

— Я очень, очень рада, что вы согласились играть, — сказала она, медленно вскинув на него глаза, как делают в «первом плане» кинематографические артистки. Витя так и вспыхнул от счастья и от гордости. На Мусе было зеленое, расшитое золотом, закрытое платье со стоячим меховым воротником и с меховыми манжетами, — его заметили все гости, а Глафира Генриховна была им, видимо, потрясена.