— Пожилые супруги приехали из Орлеана. Девочка бежала из лагеря, расположенного неподалеку, и забрела к ним во двор. Они решили помочь ей, отвезти обратно в Париж, домой. Отец рассказал им, что наша семья переехала сюда в конце июля. Он ничего не знал о потайном шкафе, который находился в моей комнате. Да и никто из нас ничего не знал. Я, правда, почувствовал неприятный запах, но отец решил, что что-то случилось с канализационными трубами. На следующей неделе к нам должен был прийти водопроводчик.

— Что сделал ваш отец с… мальчиком?

— Я не знаю. Помню только, он сказал, что позаботится обо всем. Он был потрясен, по-настоящему потрясен. Думаю, тело мальчика забрали эти пожилые супруги. Но я не уверен в этом. Я просто не помню.

— А что было потом? — затаив дыхание, спросила я.

Он взглянул на меня с сардонической усмешкой.

— Чтобы было потом? Потом было такое… — Он горько рассмеялся. — Джулия, вы можете представить, как мы чувствовали себя после того, как девочка ушла? Как она смотрела на нас! Она нас ненавидела. Презирала. Она считала, что это мы виноваты в смерти ее брата. Для нее мы были преступниками. Преступниками самого худшего сорта. Мы самовольно заняли ее дом. Мы позволили ее младшему брату умереть. Ее глаза… В них была такая ненависть, боль, отчаяние. Это были глаза взрослой женщины на лице десятилетней девочки.

Я тоже увидела эти глаза. И вздрогнула.

Эдуард вздохнул, потер усталое, измученное лицо ладонями.

— После их ухода отец сел и обхватил голову руками. Он плакал. Долго. Я никогда еще не видел, чтобы он плакал. Отец был сильным, закаленным человеком. Мне всегда говорили, что мужчины из рода Тезаков не плачут. Никогда не выставляют напоказ свои чувства. Это был страшный и неприятный момент. Он сказал, что случилось нечто ужасное. Нечто такое, что и он, и я запомним на всю жизнь. А потом он рассказал мне то, о чем не заговаривал никогда. Отец сказал, что я уже достаточно взрослый, чтобы знать такие вещи. Он сказал, что не интересовался у мадам Руайер, кто жил до нас в квартире, в которую мы потом вселились. Он знал только, что это была еврейская семья и что их арестовали во время облавы. Но он закрыл на это глаза. Он закрыл глаза, как многие парижане в том жутком сорок втором году. Он закрыл глаза в день облавы, когда увидел, как в битком набитых автобусах увозили арестованных, увозили бог знает куда. Он даже не поинтересовался, как получилось, что квартира оказалась пустой и что стало с вещами той семьи, которая жила здесь до нас. Он вел себя точно так же, как вела бы себя любая парижская семья, стремящаяся переехать на более просторную и удобную жилплощадь. Он просто закрыл на это глаза. А потом произошел этот ужасный случай. Девочка вернулась и нашла маленького мальчика мертвым. Скорее всего, он был уже мертв, когда мы переехали туда. Отец сказал, что мы никогда не сможем забыть об этом. Никогда. И он был прав, Джулия. Этот случай остался в нас. И я ношу его в душе последние шестьдесят лет.

Он умолк, и голова его бессильно опустилась. Я попыталась представить себе, каково было ему хранить эту жуткую тайну в течение стольких лет.

— А как же Mamé? — спросила я, подталкивая его к продолжению рассказа. Я намеревалась вытянуть из него всю историю.

Он медленно покачал головой.

— В тот день Mamé не было дома. Мой отец не хотел, чтобы она узнала о том, что случилось. Его захлестнуло чувство вины, он чувствовал, что виноват во всем, пусть даже это было не так. Ему была невыносима сама мысль о том, что жена может узнать о случившемся. И, кто знает, может быть, даже осудить его. Он сказал, что я уже достаточно взрослый, чтобы мне можно было доверять. Он сказал, что мать никогда не должна узнать об этом. Он был в отчаянии, у меня просто разрывалось сердце, глядя на него.