Несмотря на классную фигуру — высокий рост, узенькую талию, ноги что надо, — Геннадий считал, что она чуть простовата. Для него. «Не хватает изысканности, лоска», — размышлял он, когда сомнения, подкатиться к ней или нет, посетили его однажды в безрадостное пребывание «на картошке». В том, что ему не откажут многие, он не сомневался. Широкоплечий блондин с волевым красивым лицом, он был спортивен и ловок, отлично играл в институтском джаз-оркестре на пианино, поэтому легко покорял женские сердца.

С девчонками у Крокодила Гены, как его сразу двусмысленно нарекли на курсе, никогда не было проблем. В те времена так открыто, как теперь, о сексе говорить было не принято. Но говори о нем или нет, он царил в общежитских кроватях, в ледяных нетопленных дачах — подальше от родительского глаза, в неожиданно освободившихся от предков на пару-тройку часов квартирах. Вот тогда он, этот секс, приобретал необычные для передовых комсомольцев формы, и все продвинутые активисты и активистки, а Геннадий, естественно, относился к их числу, начинали жить одной шведской семьей.

Иногда общежитские девчонки, как бы под видом «репетиции» перед студенческими вечерами, оставляли Крокодила Гену на ночь (потому что в общежитии был рояль) и не отпускали по три дня. Домой он возвращался, как драный кот, похудевший, с синяками под глазами.

Геннадию нравилась дочка ректора. Худенькая, высокая, острогрудая. Она тонко чувствовала музыку, иногда они играли в четыре руки. Но у нее была маленькая дочь и где-то за границей работал муж, неосмотрительно оставивший ее доучиваться на родине.

Но дочку ректора на картошку не посылали.

В период уборки беспробудно шли проливные дожди, все ходили в резиновых сапогах, бедра и груди девчонок были спрятаны под телогрейками, а лебединые шейки — замотаны платками, хвостиками назад, так что увидеть хотя бы кусочек женского тела не представлялось возможным. А, как назло, очень хотелось, особенно после бутылки портвейна, распитого с ребятами на голодный желудок.

Однако, когда ночью Геннадия посетила гениальная мысль забраться в палатку к рыжей пышногрудой Наташке, его все-таки точил червь сомнения — может прогнать.

«Но попытка не пытка», — решил Генка и, нырнув в промокшую палатку, осторожно расстегнул молнию ее спальника, за которым последовали тридцать три одежки.

Наконец его холодные руки нащупали то, к чему стремились: упругое тело, груди, словно твердые мячики, и теплые соки между ног, томившиеся в ожидании именно его, как она призналась позже.

Наташа не прогнала красавца Генку, наоборот, жарко прижалась и позволила все, чего не позволяла никому.

С тех пор прошло двадцать пять лет. Ее объятия не остывали.

Немногие женщины, с которыми ему приходилось иметь дело, так мгновенно и легко способны были получать удовольствие от секса. Некоторые, вымученные, но не удовлетворенные, вынужденно соглашались, что не выходит именно у них, а вовсе не у него. Другие после долгой возни имитировали удовлетворение — он это чувствовал, но не возражал. Правда, были и такие, с которыми все шло легко и гладко, но так хорошо, как с Наташкой, не бывало ни с кем.

Она впивалась в него всеми клеточками своего тела и души, передавая любимому такую гамму эмоций, что время их сексуального контакта можно было измерить секундомером. Он часто ворчал на нее за это:

— Ты что, не можешь себя попридержать?

Виновато улыбаясь, она вскидывала полные блаженного удовлетворения глаза и выдыхала:

— Не могу.