И снова отправят в больницу, которая представлялась ему филиалом ада на земле… Этого нельзя было допустить ни в коем случае! Он проклинал свою слабость, свое бессилие и с ужасом ждал приближения нового приступа.

Между тем дела его шли все хуже и хуже. В университете Леша завалил сессию и оказался в числе отчисленных. Это стало для него еще одним ударом. Конечно, на том свете диплом не спросят и в следующей жизни он точно ни к чему, но как сказать маме? Она звонила почти каждую неделю, спрашивала, как дела, а Леша бесконечно врал, выкручивался и с ужасом думал о том, что рано или поздно все тайное станет явным.

Он почти перестал выходить из дома — теперь ему казалось, что за ним следят, и в каждом взгляде случайного прохожего мерещилась угроза — сейчас позвонит куда надо, вызовет психиатров, дюжие санитары скрутят, увезут, и прости-прощай, мечта о свободе! К тому же под ногами все время шныряли какие-то тени, напоминающие не то кошек, не то огромных отъевшихся крыс.

Значит, существа из Зазеркалья как-то научились просачиваться в реальный мир и вот-вот доберутся до него!

Под защитой привычных обшарпанных стен было как-то надежнее. По крайней мере, там его никто не увидит.

Леша совсем было впал в отчаяние, если бы не Глеб. Вот уж кем он искренне восхищался, считал его чуть ли не сверхчеловеком! В универе он учился на два курса старше, потом бросил. Нет, не выгнали — сам ушел после того, как не сошелся во мнениях с преподавателем марксистско-ленинской философии. После событий девяносто первого года этот предмет, конечно, выглядел как реликт, пережиток прошлого, но из программы-то его никто не исключал! И препод — старый замшелый сталинист с говорящей фамилией Нехватайло — упорно требовал конспектировать работы классиков и рассказывать на экзамене о преимуществах социалистического строя перед загнивающим капитализмом.

Ребята, конечно, зубоскалили за спиной над его ретивостью, отпускали ехидные шуточки, но до открытого конфликта дело не доходило. Кому охота в бутылку лезть и ставить под угрозу свое будущее всего за год до диплома!

Только Глеб мог высказать в глаза все, что думал, и уйти с гордо поднятой головой. Потом, конечно, он мог бы легко восстановиться, но не захотел. Нашла коса на камень…

Но даже исключение из университета Глеба, кажется, не сильно опечалило. Родную альма-матер он посещал в основном затем, чтобы блистать умом и эрудицией. Настоящее его призвание было в другом… Он писал стихи, а умение складывать самые обычные слова так, чтобы заставить слушателя плакать и смеяться, казалось Леше уделом небожителей. Глеб даже песни писал…

Леша бы никогда не осмелился подойти к нему и заговорить — сам себе он казался таким серым, неинтересным, к тому же был болезненно застенчив. Но однажды, серым и пасмурным днем, он зашел в деканат попросить о том, чтобы разрешили восстановиться, пересдать «хвосты»… Надежды на это не было почти никакой (ведь выгнали уже!), но, как говорится, попытка не пытка.

Так уж вышло, что в тот же день пришел и Глеб — забрать свои документы. Он пошутил с секретаршей, не глядя, сунул папку в потертый рюкзак и, беззаботно насвистывая, направился было восвояси, но вдруг остановился, заметив Лешу, уныло сгорбившегося на стуле в приемной.

В восстановлении ему отказали, к тому же секретарша как-то странно смотрела на него. Не иначе — догадалась и сейчас, стоит ему только отвернуться, вызовет «скорую» из психушки! Конечно, надо бы просто встать и уйти, да поскорее, но сил не было даже на то, чтобы подняться. Леша готов был заплакать от унижения…

— Все так плохо? — деловито спросил Глеб и присел рядом.

Леша только кивнул.