«Мамочка, прости меня, пожалуйста! Ухожу, потому что не могу иначе. Костик меня бросил, а я беременна. Не хочу больше жить. Прости и пойми, если сможешь.

Твоя дочь Зоя».

Вот и все. Письмо получилось кратким и не таким трогательным, как в кино, но сойдет и так. Надо положить куда-нибудь на видное место…

Зойка прошлепала босыми ногами на кухню. На расписанной под гжель тарелке лежали два блинчика с мясом, аккуратно прикрытые бумажной салфеткой. Наверное, мама оставила, уходя на работу… Запах от них шел такой аппетитный, что рука сама потянулась было к еде.

«Нашла время! — одернула себя Зойка. — Сейчас о другом надо думать!»

Она аккуратно сложила записку и положила ее на стол. Мама придет, развернет, прочитает — а ее уже не будет на свете… И ей будет все равно.

Девушка утерла слезы, вернулась в комнату и снова юркнула под одеяло. Она еще долго лежала, глядя в темноту за окном, и до самого утра так и не смогла заснуть.

Глава 5

Глеб

Долгой же кажется ненастная осенняя ночь, почти нескончаемой… Ветер завывает, словно брошенный пес, и тяжелые капли дождя стучат в окно. По квартире, заставленной старой мебелью, гуляют сквозняки, так что колышутся пыльные портьеры на окнах. Кругом громоздятся стопки книг, валяются какие-то бумаги, из крана на кухне монотонно капает вода… Но горит настольная лампа под старомодным зеленым абажуром, очерчивая светлый круг, и молодому человеку, что сидит у стола, явно будет не до сна в эту ночь.

Глеб рассеянно листал толстую тетрадь в коричневом кожаном переплете. Там почти не осталось места… Страницы, густо исписанные мелким, убористым, почти бисерным почерком, шелестят под руками, как будто разговаривают с ним.

Вдруг он тряхнул головой, улыбнулся, словно его неожиданно осенила очень важная мысль, и, склонившись над тетрадью, начал что-то быстро-быстро писать. Перо не поспевает за мыслью, и строчки бегут по странице, обгоняя друг друга.

Стихи вторгаются в этот мир, словно трава, что пробивается к солнцу через асфальт, или ребенок, рвущийся наружу из материнского чрева. Когда новая мысль требует воплощения, он забывает обо всем — даже о том, что предстоит совершить уже совсем скоро.

Пусть завтрашний день станет для него последним, но сейчас он торопится записать это стихотворение, ухватить вдохновение, пока оно не исчезло, и выложить на бумагу новые строчки…

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Ну, не Пушкин, конечно, но все же… Глебу казалось иногда, что каждое стихотворение не пишется пером по бумаге, не сочиняется по воле своего создателя, а появляется из какого-то параллельного мира и его задача — уловить, записать и сохранить.

Все так, но чего-то не хватает. Нужен последний, завершающий аккорд! На мгновение Глеб почувствовал на лице холодное дуновение. Будто на кладбище оказался… И в самом деле — люди, отмеченные печатью таланта, особенной божьей благодати, оставили миру свои творения, но сами зачастую оказывались непонятыми и гонимыми при жизни! И посмертное признание вряд ли сможет что-то изменить.

Он сжал губы и быстро дописал:

Кажется, теперь все. Глеб еще раз перечитал написанное — и улыбнулся радостно и светло. Да, да, все правильно. Можно сказать, вполне достойное завершение.

Остро и больно кольнула мысль: а для кого все это останется? Скорее всего, скоро сюда придут чужие люди и все вещи, знакомые и памятные с детства — и заветную тетрадь в том числе! — просто выкинут, как ненужный хлам на помойку.

Нет, этого допустить нельзя! Уж бог с ней, с рухлядью, даже книги не так жалко, но стихи надо сохранить.