Или же эти две все-таки бездомные и растолстели, пожирая воробьев… Тогда ничего странного в том, что в последнее время воробьев в саду поубавилось. Найдя объяснение, я на том успокоился.

Но можно ли считать естественным, отвечающим пресловутому закону борьбы за существование тот факт, что кошки ради своего выживания поедают воробьев? Никак не могу этого ни понять, ни принять…

Глава вторая

Начиная с двадцатого января неожиданно похолодало, в феврале продолжали стоять холодные дни, однако слива перед домом зацвела довольно рано.

Я корпел над последними страницами «Замысла Бога» и, опасаясь холодного воздуха, из дома не выходил, поэтому и не знал, что слива уже расцвела. Но как-то раз, выглянув из окна гостиной, вдруг обратил внимание на цветущую сливу и поспешил в сад посмотреть поближе.

— Наконец-то заметили? А я уже дня четыре как расцвела. Все предвкушала тот миг, когда вы соизволите на меня взглянуть. У нас, у деревьев, нет голоса, мы не можем закричать: «Эй, посмотрите, я цвету!»

— Я не обращал внимания, уверенный, что в такие холода слива не цветет, но сейчас вижу, что именно в эту холодную пору, когда для цветов еще рано, твои благоуханные цветы как нельзя кстати!

— Шесть лет назад я расцвела в это же время. Тогда тоже стояли ясные холодные дни. После полудня ваша супруга неожиданно вышла из дома, подошла к садовому камню и, подняв глаза на мои ветви, сказала то же самое, мол, как мило, что, несмотря на холод, распустились эти прекрасные цветы… Я была польщена, взволнована. И когда она через три дня за обедом скоропостижно скончалась, мы, деревья, все опечалились. Провожая ее в день похорон, мы старались цвести изо всех своих сил… Да, с тех пор время как будто побежало быстрее.

После того как немногословной старой сливе удалось успокоить разобиженную магнолию, наши сердца точно раскрылись навстречу друг другу, мы часто задушевно беседовали. Но сейчас я помалкивал, весь превратившись в слух.

— Вы, наверно, помните, как однажды ночью, после смерти супруги, вы стояли одиноко в саду, шумящем под порывами северного ветра…

Разумеется, эти стихи не ваши. Это я, глядя на вас, от нахлынувшей скорби перевоплотившись в вас, сочинила что-то вроде пятистишия. Раз уж мне довелось жить в саду писателя, я всеми силами старалась хоть немного набраться образованности…

— Сэнсэй, — продолжала слива, — хоть я нынче и покрылась цветами, соловьи что-то не прилетают, а в тот год на седьмой день после похорон вашей супруги прилетел соловей и уселся на ветке. Я было обрадовалась, что своим сладостным пением он утешит вас, но ожидания оказались напрасны, он так и не запел. Я несколько раз его окликнула, но он, скорбя, улетел. Тогда, вновь перевоплотившись в вас, я сложила жалобную песню:

Расчувствовавшись, я молча вернулся домой.

Действительно, моя жена умерла шесть лет назад в возрасте семидесяти девяти лет. За несколько дней до смерти она звонила нашей внучке, живущей за границей, чтобы поздравить ее с днем рождения. Она тревожилась, что внучке на чужбине приходится несладко, поэтому, услышав, что в американской школе учитель похвалил ее за то, что она владеет английским языком лучше своих американских сверстников, моя жена успокоилась. «Пора мне умирать… На свете нет никого меня счастливее…» — повторяла она, а я в шутку говорил ей: «Погоди, рано тебе говорить такие слова, вот поднаберешь еще годков, тогда посмотрим!» После ее смерти я никак не мог привыкнуть к тому, что ее со мной нет, ни с кем не заводил о ней разговоров и ничего не писал о ней.