Остался последний. Самый опасный. Тот, кто прятался за маской добродетели. Тот, чьи руки оставались чистыми, пока другие пачкали их в крови ради его «высших» целей. Тот, кто возвел лицемерие в систему и ложь — в добродетель. После нападения Нобу я был абсолютно уверен, что последний страж сам господин Фан.

Пришло время побеседовать с ним один на один….

Глава 23

Когда я спустился в главный зал, меня встретила картина, словно сошедшая со свитка «Идеального правителя». Фан Цзинь восседал в резном сандаловом кресле у массивного камина, где потрескивали ароматные поленья. Он с изяществом, отточенным до автоматизма, подносил к губам фарфоровую чашку с узором из голубых драконов. На лакированном столике рядом лежала раскрытая книга — «Записки о милосердии и человеколюбии». Ирония была настолько густой, что ее можно было резать ножом.

— Доброе утро, магистрат, — произнес он, не удостоив меня взглядом, его внимание было приковано к пламени в камине. — Надеюсь, ночь не принесла вам беспокойств?

— Было… познавательно, — ответил я, медленно приближаясь. Ковер под ногами был таким мягким, что поглощал любой звук. — Особенно ее завершение.

— Да, до меня дошли… отзвуки. — Фан наконец поднял на меня глаза, и в их глубине плескалась театральная, отрепетированная печаль. — Бедный, несчастный Нобу. Он так рвался вершить праведные дела. Жаль, что его рвение в итоге погубило его.

— Ты знал, что он стал оскверненным? — спросил я, останавливаясь перед ним.

— Подозревал. — Фан с тихим стуком закрыл книгу. Его пальцы, длинные и ухоженные, провели по золоченой обложке. — Видите ли, Нобу был человеком долга. Слишком прямым. Он взвалил на свои плечи всю тяжесть наших необходимых решений, всю грязь, всю ответственность. Такое бремя способно сломать кого угодно.

— И ты позволил ему сгореть в этом огне?

— А что я мог поделать? — Фан развел руками, и на его лице заиграла маска искреннего сожаления. — Разве я вправе был отнять у человека его высшую цель? Его жертвенный путь?

Я опустился в кресло напротив, впиваясь в него взглядом. Ни тени вины. Ни искры раскаяния. Лишь утомленная, отеческая грусть, отлитая из самого чистого лицемерия.

— Расскажи мне о стене, Фан. На этот раз — правду.

— Какую правду? Я уже поделился с вами всем, что знаю.

— Ты подарил мне красивую сказку о Тени и героях. Теперь покажи изнанку.

Фан замер на мгновение, затем испустил тяжелый, искусственно-скорбный вздох.

— Вы неумолимы, магистрат. И, боюсь, в своих догадках правы. — Он поднялся и медленно прошествовал к окну, за которым открывался идеальный, как картина, сад. — Хорошо. Вы получите свою правду. Всю правду.

Я молчал, давая ему набраться лжи.

— Стена… она реальна. Но строят ее не из камня и извести. — Фан обернулся, и его лицо стало маской трагической решимости. — Ее возводят из душ. Из живых душ.

Меня словно ударили под дых. Даже я, не был готов к такому циничному, древнему злодейству. Это было за пределами моего понимания.

— Зачем? — выдохнул я, чувствуя, как во рту пересыхает.

— Во имя великой цели, — голос Фана звенел фанатичной убежденностью, приправленной ложной скорбью. — Я не лгал об угрозе с севера. Она реальна. Но это не просто Тень. Это нечто куда более осязаемое и ужасное.

— Говори.

— Орды демонов вышли из Выжженных Пустошей, местные не смогли закрыть ворота в царство Дзигоку. Так что через пять, от силы десять лет, они хлынут сюда. Волна плоти и стали, что сметет все на своем пути.