|
— Узнать-то я узнаю, — проворчала экономка, не усматривая, однако, в словах работницы ничего обидного, — но почем вы хотите продать бушель этих вот устриц? Чьи, хочу я спросить, денежки… — Ты не помнишь добра, — перебила ее Бригитта. — Брат Марии-Эдиты присматривает за устричными промыслами в Канкале, мы уже не один месяц пользуемся его щедротами. В ответ экономка лишь фыркнула. Повисло молчание, и сестра Маргарита ушла, что позволило Бригитте продолжить прерванный появлением экономки разговор. — Не знаю уж, насколько можно назвать новую шутку невинной. Скорее это глупость, кощунство. Кто-то, хотя, мне кажется, тут и спрашивать не нужно, кто именно, явился в лазарет к бедняжке Елизавете и наградил ту… знаками, очень похожими на стигматы. — Mais поп![18] — воскликнула Мария-Эдита. — Не может быть! — Ну почему не может, — возразила сестра Бригитта. — Такое иногда происходит — во всяком случае, об этом рассказывают отцы церкви, — но очень редко. Едва ли мы имеем с этим дело сейчас. Собственно, я видела эти «знаки» на ее руках и готова утверждать, что они поддельные. Кровь не настоящая, да и ран-то как таковых нет. — Как, еще одна шутка? О нет! По-видимому, пожилая монахиня ответила ей кивком. — Но сестра Клер, — продолжила сестра Бригитта, — своими огненными проповедями распалила всех до истерики и намерена использовать ситуацию в своих целях. То, что началось как шалость, может закончиться неизвестно чем. Ох уж мне эта… Другой такой поискать; и говорю тебе, в ней нет ничего христианского, одно честолюбие. — Но уж мать-то Мария, разумеется… — Кровь гуще воды, моя дорогая, кровь гуще воды, — проговорила монахиня сокрушенно. — Она заперлась в своих комнатах со своею племянницей. Боюсь, ее дело проиграно, потому что, похоже, начальница школы привлекла всех на свою сторону. Ох, она была терпеливой, как подколодная змея, а теперь заварила кашу, которую придется расхлебывать всем, кроме нее. А она еще и руки нагреет. Ах, как боюсь я за нашу девочку. — Не может этого быть! — воскликнула Мария-Эдита. — Где Елизавета? Еще больна? А где Геркулина? — Сестра Бригитта не ответила, и работница продолжала: — Я должна сама увидеть эту… эту ерунду своими глазами. — И она покинула кухню, оставив сестру Бригитту, которая принялась бормотать молитвы, перебирая четки. Затем отворилась ведущая в рефекторий дверь, и сразу послышался шум, который устроили там закусившие удила девицы. Этим утром обет молчания, очевидно, был отменен. Я не могла более рисковать: что, если б меня обнаружили? Следовало укрыться получше; оставаться и дальше стоять в темном углу кладовки было небезопасно. А раз так, то я с величайшею осторожностью приподняла связанный из лоскутков коврик, лежавший у самой двери и закрывавший крышку лаза, ведущего вниз, в неглубокий погреб. Там и примостилась я на залепленной слоем грязи последней ступеньке, обставленной с двух сторон покрытыми испариной, затянутыми паутиной глиняными флягами с забродившим сидром и подкисшим вином, о которых давно все забыли; и тут я заметила, что можно тихонечко приподнять крышку лаза, чуть-чуть, как раз настолько, чтобы видеть кусочек нашей кухни. Там, в этой сырой, холодной, грязной норе, я затаилась и стала ждать. И чем дольше я ждала, тем сильней крепла во мне уверенность, что далекий шум в помещениях монастыря — там явно искали меня, — а также царящая на кухне мертвая тишина не предвещают ничего хорошего. |
