Майло повернул ключ и прислушался к уличному шуму. Далекий грохот движения по Санта-Монике, птичьи трели, кто-то невидимый включил электрическую газонокосилку. Похоже, улицу никто толком не убирал, и грязь собиралась в сточных канавах.

— Кроме того, что отец пьяница, есть еще какая-нибудь информация? — спросил Майло.

— Трудно сказать, чем он в действительности занимается, — ответил Швинн. — Боуи Инголлс делает что придется. Говорят, какое-то время он был на побегушках у черного букмекера на скачках — не слишком подходящее занятие для белого человека, верно? Несколько лет назад служил рассыльным на студии «Парамаунт» и говорил всем, что работает в кинобизнесе. Играет на скачках, не слишком удачно, почти всегда пьян, за собой не следит, не платит штрафы за нарушение правил дорожного движения. Два года назад его задержали за хранение краденого, однако обвинение так и не предъявили. В общем, мелочи, ничего крупного.

Детали. Швинн успел собрать на Инголлса целое досье.

— Как же такому типу позволили растить ребенка? — спросил Майло.

— Да, мы живем в жестоком мире, это уж точно. Мать Джейни была стриптизершей и наркоманкой, сбежала с музыкантом-хиппи, когда девчонка еще лежала в пеленках. Умерла от передозировки во Фриско.

— Похоже, ты много про них накопал.

— Ты так думаешь?

Вопрос Швинна прозвучал холодно, а глаза стали суровыми.

Может, решил, что Майло над ним подшучивает? Но ведь он был совершенно серьезен.

— Мне нужно многому научиться, — проговорил он. — Я кучу времени потерял с придурками из бюро розыска. А ты тем временем столько всего…

— Нечего ко мне подлизываться, сынок! — взорвался Швинн, и неожиданно его худое, словно вырезанное из камня лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Майло; пахнуло лосьоном и зеленой сальсой. — Я не занимаюсь слежкой и не очень понимаю в работе сыщиков. А ты вообще ничего полезного не сделал.

— Послушай, извини, если…

— Мне насрать на твои извинения, приятель. Думаешь, это такая игра? Что-то вроде получения степени магистра. Сдаешь домашнюю работу, лижешь задницу преподавателю, и тебе дают твою вонючую степень. Ты так думаешь?

Он говорил намного быстрее, чем обычно. Что, черт подери, так вывело его из себя?

Майло молчал. Швинн с горечью рассмеялся, отодвинулся от Майло и с такой силой откинулся на спинку сиденья, что Майло вздрогнул.

— Послушай, парень, дерьмо, что мы разгребали с тех самых пор, как я согласился взять тебя в напарники, — негры и мексикашки, которые выпускали друг другу кишки и ждали, когда мы их подберем, а если мы не подбирали, никому до них не было никакого дела, — ты думаешь, в этом заключается наша работа?

Лицо Майло стало малиновым от самого подбородка до кончиков ушей, однако он молчал.

— Вот это… — сказал Швинн и вытащил из внутреннего кармана костюма стандартный небесно-голубой конверт, из которого достал пачку цветных фотографий с логотипом лаборатории, работающей двадцать четыре часа. Снимки, сделанные на Бодри.

Он разложил их веером на своих костлявых коленях, картинкой вверх, словно гадалка карты. Сделанные с близкого расстояния снимки тела девушки, головы, с которой снят скальп, лица, расставленных ног…

— Вот за это, — сказал Швинн, — мы получаем деньги. А остальное вполне могут сделать и разные там клерки.

После первых семи убийств Майло начал считать себя клерком с жетоном детектива. Но не осмелился сказать, что согласен со Швинном. Когда он с ним соглашался, сукин сын, казалось, впадал в ярость.

— Ты думал, тебя ждет веселая жизнь, полная удовольствий, когда подал рапорт в отдел убийств, надеялся стать Настоящим Героем, грозой плохих парней? — спросил Швинн.