Звонок был какой-то пьяный. Иван Дмитриевич нащупал в кармане револьвер, но тут же оставил его в покое. Приблизившиеся по коридору шаги, легкие и тоже как будто пьяные, сказали ему, что это еще не те, кого он ждет и кто должен появиться с минуты на минуту.

Распахнулась дверь, на пороге стояла Зиночка. Без пальто и без шляпки, растрепанная, в перекрученной на поясе юбке с забрызганным грязью подолом, она дикими глазами обвела гостей, увидела Довгайло и медленно двинулась к нему, бормоча:

— Это вы, вы, Петр Францевич… Вы… Он доверял вам, как отцу, а вы…

Килин приобнял ее за плечи и попытался усадить на стул рядом с собой, но Зиночка, внезапно оскалясь, отпихнула его локтем.

— Вы, — говорила она, задыхаясь и гримасничая, — вы внушили ему, что они есть, и теперь он мертв, мой Феденька, он умер, потому что вы… Вы…

— Мертв? — ужаснулся Довгайло. — Федя мертв?

Зиночка сомнамбулически задвигала искусанными в кровь губами. Она старалась высосать из пересохшего рта остатки слюны, чтобы плюнуть ему в лицо, но на это ей не хватило сил. Иван Дмитриевич увидел, как лицо ее вдруг выцвело до потусторонней белизны. Так бывает, когда где-то рядом сверкнет молния, в чьем блеске умирают все цвета. Покачнувшись, она стала оседать на пол. Килин успел поддержать ее, обхватил за подмышки и потащил к дивану. Все повскакали с мест. Кто-то уронил стул, разбилась чья-то чашка.

— Идем! Идем отсюда! — говорила Елена Карловна, подталкивая мужа к выходу.

В суматохе они не замечали, что хозяйка дома подкрадывается к ним сзади, но Килин заметил и все понял без слов. Бросившись туда же, плечом оттирая разъяренную профессоршу, норовившую выцарапать ему глаза, он схватил Довгайло за руки, а Каменская несколькими круговыми движениями размотала и наотмашь сдернула с него шарф. Ее финальный жест напомнил Ивану Дмитриевичу о том, как затравленный Микки, умирая, сорвал маску с лица человека в черной крылатке. Шарф отлетел в сторону, и на оголенном горле возле «адамова яблока» открылись багровые, в давно засохшей кровяной коросте следы обезьяньих когтей.

— Понятно, — кивнул он. — Жаль, что я не арестовал его сразу. Вчера мы с ним встречались, и нетрудно было предвидеть, что при таком характере он может покончить с собой.

— Почему? — глухо спросил Довгайло.

— Вы еще спрашиваете? Балагану конец, считайте себя арестованным по обвинению в убийстве.

— Но где доказательства?

— У вас на шее. Кто расцарапал вам шею?

— И кто, по-вашему?

— Каменский, кто еще! Очевидно, ваш револьвер сначала дал осечку, и он успел схватить вас за горло. В противном случае вы не стали бы притворяться осипшим, чтобы спрятать эти ссадины.

— Должна вас огорчить, — улыбнулась Елена Карловна. -Это я его поцарапала.

— В порыве страсти?

— Интимные подробности, ротмистр, только с глазу на глаз. Если вы располагаете серьезными уликами против Петра Францевича, ради бога, я готова удовлетворить ваше любопытство. Но если выдвинутые вами обвинения не имеют другой основы, кроме…

Чувствовалось, что это надолго. Иван Дмитриевич взглянул на часы. Стрелки на них подбирались к одиннадцати, маленькая уже коснулась первой из двух единиц этой священной для палладистов Бафомета цифры.

Он вышел в переднюю, оттуда — на площадку. Придерживая в кармане взятый у Гайпеля револьвер, свесился над лестничным пролетом. Тишина. Ни шагов, ни голосов. А пора бы!

Когда он вернулся в гостиную, там тоже было тихо. Зейдлиц спокойно, без иронии и без пафоса говорил:

— …Сюй Чжень не понимал, для чего Найдан-ван принял православие.