Хотя жизнь ее была нелегка и уж тем более не безоблачна, Леттис не покидало чувство, что все с ней происшедшее – большая удача. Она стала леди Гамильтон, хозяйкой Бирни-Касл в Стерлингшире и усадьбы Гамильтон в Аберледи, что в нескольких милях от Эдинбурга. Она поочередно жила то в одной усадьбе, то в другой, следуя за мужем. Но что было лучше всего – она освободилась от своих обязанностей при дворе Марии Шотландской, и лишь изредка показывалась там – когда Гамильтону необходимо было присутствие жены на каком-нибудь балу или приеме. Ужасы, преследовавшие бедняжку в Холируце и Стерлинг-Касле, остались за дверью, которую охранял могучий Гамильтон. Ей нечего и некого было бояться – кроме него самого, волка, с которым она жила под одной крышей...

Натура этого волка, казалось, вся была соткана из противоречий – чем дольше Леттис жила с ним, тем меньше она его понимала. Что влекло его к ней? Ее красота? Ее приданое? Похоже было, что ни то и ни другое... Он принудил ее отказаться от веры отцов, что глубоко ее печалило. Но она не осмеливалась идти наперекор мужу, лишь втихомолку перебирала четки, шепча католические молитвы – да и то, когда его не было дома, и только оставшись одна в комнате, и лишь в темноте: она не доверяла слугам, кроме разве что Кэт...

Леттис неожиданно стала мачехой двух маленьких девчушек – Джин и Лесли, дочерей двух прежних жен Роба Гамильтона. Никто и словечком не обмолвился о том, что же произошло с их матерями, но она хорошенько запомнила слова леди Сомс, будто бы Гамильтон жестоко расправился с ее предшественницей... Оба дома хранили следы присутствия обеих женщин: брошенные на подоконнике пяльцы, книжка с пометками на полях в углу – но о них никто никогда не говорил, а расспрашивать она не смела. Со своими падчерицами она общалась лишь изредка. Девочки воспитывались в отдельных покоях, и общение Леттис с ними было сугубо формальным – гувернантки иногда приводили их к ней. Она пыталась быть дружелюбной, но они лишь глядели на нее угрюмо и испуганно, и называли ее не иначе как «мадам»... Но это лишь когда Роба не было дома. Под бдительным оком отца они словно теряли от ужаса дар речи...

В его присутствии у Леттис начинала кружиться голова от страха – и сладкого безумия... На людях он относился к ней с преувеличенной почтительностью, в которой, впрочем, крылась насмешка. Все, что бы он ни говорил, было двусмысленно – и чем тяжелее становилось Леттис выносить его двойственность, тем с большим наслаждением Гамильтон мучил ее. Дома он почти не обращал на нее внимания, предоставляя ей заниматься обычными женскими делами, но – в этом Леттис была уверена – слуги постоянно шпионили за ней. И лишь в спальне он, будто очнувшись, замечал, что она существует – но там его поведение озадачивало Леттис ничуть не меньше. Иногда он удостаивал жену беседой – рассказывал ей о придворных новостях, разговаривал с ней о политике и делах, словно с другом-мужчиной. А порой больно насмехался над ней, оскорблял, называя «безмозглой папистской шлюхой»... Но кончалось все неизменно в постели.

Леттис в глубине сердца была твердо убеждена, что происходящее между ними грязно и грешно, и что Гамильтон проделывал все это с ней, чтобы шокировать ее. Но истинным потрясением для нее стали собственные чувства – его ласки дарили ей острейшее наслаждение. А Роб, казалось, получал удовольствие, сокрушая барьеры, воздвигнутые ее гордостью и воспитанием, и возбуждая ее страсть. Он шаг за шагом вводил ее в мир чувственных наслаждений, знакомый ему с младых ногтей. С каждым новым открытием любовь и ненависть Леттис к мужу возрастали – усиливалось и ее внутреннее сопротивление, хотя внешне она выглядела покорной.