На экране ведущий телепрограммы увлеченно разговаривал с шимпанзе. Обезьяна продолжала есть банан глазея на публику. Тогда ведущий тоже съел банан. Малчек переключил телевизор на другой канал и стал смотреть, как храбрый герой-одиночка мощным ударом выкидывал пьяного ковбоя из окна бара, взорвавшегося миллионом осколков.

«У меня в душе есть место только для меня одного, – попытался он объяснить парню в белой шляпе. – Я никого не могу впустить сюда. Мне больше не будет больно. Никто больше не сделает мне больно. Когда я хладнокровно убил своего первого, я запер дверь на замок. Она заслуживает большего».

Население Пауковых Лугов превышала тысячу, только когда в разгар сезона лыжные курорты поблизости оказывались переполнены. Теперь же, в августе, под деревьями было жарко и пустынно, а на окнах домов, прятавшихся за большими лужайками, шторы были опущены.

Следуя указаниям Гонсалеса, они, не доезжая до центра городка, свернули налево и проехали полмили по неасфальтированной проселочной дороге. Когда Малчек вышел из машины, его поразила тишина. Ни вскриков детей, ни лая собак, ничего. Позади него открытый автомобиль глухо стукнулся передними шинами о сломанный угол бордюра, а вдалеке виднелись два пыльных следа за пикапом Ван Шаатена и грузовичком Дэвиса. Гарнер и Мартин, ехавшие впереди, уже сидели под сосной, рядом со своим мотоциклом. От его мотора дрожащей дымкой поднимался жар и растворялся где-то вверху среди тяжелых ветвей. Гарнер доложил, что он проверил задний двор дома – одна машина, без каких-либо опознавательных знаков. Вокруг никого.

– Жди здесь, пока не позову, – сказал Малчек Клер, наклоняясь к открытому окну. Она кивнула и он пошел к дому. Ему подумалось: что послужило причиной уединения этого ярко-желтого дома под соснами – деньги или чье-то чувство юмора? Дом был окружен довольно большим участком земли, поросшим сорняками, и шиповник накрепко обвил безвкусный орнамент крыши и стоек веранды. Когда-то отделка была красной, но, как и желтые стены, поблекла от времени и дождей. Камин не горел. Скрипучие ступеньки объявили о его прибытии лучше всякого звонка, а входная дверь распахнулась еще до того, как он добрался доверху. Высокая фигура уставилось на него из проема за сеточной дверью:

– Ты Малчек? – проскрежетал голос, хриплый от пережитых тяжелых времен.

– Хоскинс? – Малчек раскрыл свой кожаный бумажник с удостоверением и приколотым полицейским значком, протягивая его по направлению к двери. Здоровяк едва взглянул на него, гораздо более интересуясь приближающимися от автомобиля Терсоном и Гамбини. Его глаза, напоминающие пулевые отверстия, скользнули мимо их спокойных фигур на Ван Шаатена и Дэвиса, идущих от дороги, скосились на Гарнера и Мартина, сидящих под деревом, а потом на Клер в машине.

– Ты, что, всегда с прицепом путешествуешь?

– Случайное совпадение, – ответил Малчек. – Где арестованный?

– Тут он, у меня, – рука шерифа лениво сняла крючок и распахнула сеточную дверь, которая жалобно скрипнула пружиной.

Без фильтра ржавой сетки между ними, Хоскинс оказался большим мужчиной с красным лицом, редеющими седыми волосами и заплывающим жирком животом. Под его глазом чернел синяк и полоска лейкопластыря пересекала вздувшуюся щеку. Лейкопластырь покрывал лишь часть покрытой коростой царапины, которая тянулась сердитой линией от уха к носу.

– Я вижу, вы с ним не поладили, – заметил Малчек, проходя в длинный и темный коридор, ведущий к заднему выходу из дома.