Он был растерян и она растерялась. И поняла — лучше не тревожить, лучше не трогать, не звать, не возвращаться. Не сейчас.

Взметнулась облаком вверх, рассматривая себя на руках у него и, поняла чего не хватает ей — себя, той, и себя, его.

Ее, как отражения себя. Ведь ночи не бывает без дня, а любви без ненависти. Свет понимают, потому что не мрак, добро, потому что не зло. И ее поймут и примут лишь так.

Его — тела — тленной плоти, густейшего образования новой вселенной, в которой она проявиться, как он и, станет Творцом, как ее сотворили, как ее скопировали и послали продолжать рождать, впитывая в себя уже не легкие поля, но, проходя и через более плотные, утяжеленные структуры, чтобы поднять их и направить в Исток.

Теперь она родит и направит.

И все что ей надо — слиться с собственным отражением, потерянной заблудшей частью себя и проявиться как он, став реальной, плотной, творящей. Соединить и разделить.

Слиться и разделиться, чтобы умножиться и реализоваться.

Сотворить начало, чтобы не было ему конца.

Чиж сидел на песке, сложив руки на коленях. Рядом в той же позе сидела Стася и оба не смотрели друг на друга, и оба понимали, что что-то потеряли и приобрели одновременно.

Иван присел на корточки перед Николаем и пощелкал пальцами, призывая к вниманию.

— Она мысль, — тихо сказал он ему.

— Не понял, — нахмурился Федорович.

— Она мысль. Идея. Несущая нечто неподдающееся нашему осознанию. Сформировавшаяся, но не рожденная — не реализованная.

— Откуда взял? — насторожился Иштван, зависнув над мужчиной. Тот плечами пожал, потерянно, удрученно.

— Не спрашивай. Я просто знаю и все. Я будто был в ней, будто был ею. Бред, но реальность. Не знаю, как выразить, но точно знаю — она не приведение, не двойник, а скорее уж начало раздвоения на живое и полевое, неживое же вовсе в ее понимании не существует.

— Коля, ты себя слышишь? — поинтересовался Ян, заподозрив образование горячки у товарища.

— Можешь иронизировать, можешь считать, что я сошел с ума, но я в глаза ее посмотрел и понял все. Даже не увидел, а именно понял или принял… как дозу облучения.

«Он прав», — послышался глухой голос Стаси у каждого в голове. Патрульные уставились на нее во все глаза с трудом воспринимая, что говорит она не открывая рта.

«Что смотрите?!» — и посмотрела на Ивана: «Не надо делать вид, что ты ничего не понял! Ты знаешь, что она праматерь идеи, мать душа, что разделиться и одухотворит тленную плоть, реализовавшись в мире плоти! Она… она начало и конец, альфа и омега».

— Кто? — почувствовав себя неадекватным в обществе еще более неадекватных, спросил Борис.

«Любовь», — выдохнула Стася, тяжело поднявшись с песка.

— Она похожа на тебя, — заметил тихо Чиж — он не был удивлен этим фактом, ведь для него женщина изначально стала почти идеалом, почти Мадонной.

«Она и есть я, а еще — ты»…

«Но ты не любовь», — подумал Чиж и понял, что его беспокоило — чужая она, совсем. Холодная и черная.

И как-то само собой пришло осознание, что он гнал все эти дни — не Стася она — кривое отражение.

Вопрос — где его Стася?

«… Вопрос — кто наш «сын»».

«Локлей. Чудак, что ищет сам себя, думая что ищет что-то другое. Блудный сын», — подумал Федорович и отвернулся.

Настроение к чертям уехало с того момента, как он увидел фантом Станиславы. Ему сразу показалось, что она и есть — она, а это значит, с ней что-то случилось в том гребанном мире, куда Русанову закинул отдел Оуроборо.