— Подарок пси-поля, — недовольно буркнул Федорович.

«Не сметь! Мужлан! Я не подарок, я не вещь»! — возмутилась Стесси.

— Угу, принцесса — истеричка. Слышали, — сплюнул с досады Иштван — и это чудо проявленное они терпели почти месяц? — Хорош ты, — процедил, недобро глядя на командира. — Мудрил, темнил…

— Куда Стасю дел? — опять за свое взялся Чиж.

«Стася, Стася, Стася — а больше вас ничего не интересует»?! — скривилась Стесси. И много бы чего сказала, но не могла — крутило ее от страха, ненависти, отчаянья.

Никто, никто из этих грубых мужчин не спросил — как же она несчастная выдержала целый месяц в чужом, непонятном и неприятном ей мире, в их обществе, как же она жила без привычного комфорта, глотая ежеминутное унижение. Она, принцесса, самая богатая наследница континента спала на жесткой постели, в конуре, как рабыня, сама себя обслуживала, питалась каким-то ужасом, вынуждена была общаться с солдатней, даже драться!

Им было все равно на то, что она испытала. А вот та, та которая была им ровней, такая же грубая и неотесанная не женщина — валькирия, их интересовала.

Они за нее беспокоились!

Общество — перевертыш, кривое отражение ее действительности!

Фантомы не видящие дальше собственного носа, беспомощные как младенцы, но изображающие из себя значимые фигуры!

Да что они могут, что они способны понять? Они же даже женщину от женщины не отличают. Никакой эстетики, никакого понимания красоты и осознания высшего предназначения. Никакого уважения к сану и полу!

Только кулаками махать и могут! В этом отношении мужчины все одинаковы!

Нет, Теофил еще что-то понимал, но он был почти свой, он был графом, а не солдафоном. Единственным, пусть не равным, но близким по мышлению и духу, хотя тоже — отсталым и недалеким как эти. Но он имел элементарные манеры, понятия. Он относился к женщине как к женщине. С ним бы она смогла примириться, потерпеть, пожалуй, даже смогла общаться накоротке, не спускаясь вниз, но подняв его к себе. И даже, пожалуй, смогла бы привязаться… Но ее лишили его общества! Опять решив за нее!

Она сбежала от этого, не желая быть игрушкой в руках мужчин, не желая подчиняться неотесанным болванам, быть покорной их воле и… вернулась к тому, отчего уходила.

Мир не переделать, — это встало четко и осталось лишь одно — выплеснуть в него обиду за то.

«Ненавижу»! — прошептала, кривясь от сонма острых чувств, захлестывающих сознание: «Ненавижу»!!

Закричала, образуя вокруг себя темно-синее облако. В нем как в грозовой туче прошли разряды и крик женщины смешался с грохотом. Миг и оно словно съело ее, осыпалось на песок темным, густым прахом. Вода слизал частицы с песка не оставив и следа.

Станиславу гнуло. Вит и Кир придерживали ее и не могли ничем другим помочь.

Тео не выдержал и буквально откинул их от женщины, обнял, прижав к груди. И даже не удивился, что она тут же затихла, обмякла, доверившись его рукам.

Соединиться с собой оказалось нелегко.

Темнота, чернота, слепота обуяли ее, как только вода передала ей энергию потерянной части.

Ее крутило от тоски, закручивало вихрем и носило над землей. Било о камни, но не спасало от разъедающей боли, от одиночества маявшего и жгущего, неведомого совсем недавно и вот познанного во всем величии, остро и ярко, как вспышка молнии.

Ее воспламеняло, лавой выходя из жерлов вулканов, сталкивало как континенты и вздымало вверх паром, дымом, пылью, и опускало вниз дождем, чтобы вновь прикоснуться к боли одиночества, нереализованности, ненужности и тоски по тому, чего здесь нет, и ярости, потому что — не будет.