— Тогда давай узнаем, — посмотрел ей в глаза, а взгляд с туманом, за которым черти водят хоровод. — Я побуду рядом, чтобы ты смогла вернуться.

Стася оцепенела и потерялась в его зрачках.

Русанова огляделась — комната отдыха «зеленых», знакомая ей до каждой составной.

Глаза потерла, желая убедиться, что не сон, и стук услышала, обернулась. Иштван грохнул о стол чей-то жетон. Лицо осунувшееся, серое.

Кто-то погиб?

И как магнитом потянуло, протащило через стены, перекрытия и выкинуло женщину в кабинет капитана, прижало у стены, напротив Ивана. Тот ее не видел и не слышал: в руке держал ее старый снимок и пил из маленькой плоской фляжки что-то жгучее — морщился. Потом грохнул кулаком об стол и скинул снимок и фляжку в ящик стола, захлопнул его с треском. Бухнул лбом о столешницу и голову накрыл руками.

— Мать вашу!… Всех и все! — зло процедил в стол.

— Ваня?

— Я занят!! — закричал, вскинувшись, и замер, увидев женщину. — Ты? — просипел.

— Я, — пожала плечами. — Вернулась вот, а ты буянишь.

Смогла отлипнуть от стены. Прошла, села на край стола, напротив Федоровича:

— Что у вас случилось?

И смолкла, сообразив: "у вас", а надо было бы сказать "у нас".

Так и сидели: он молчит, она, и смотрят друг на друга, а в глазах одна на двоих растерянность.

— Ты… приходи, если что, — выдавил. Голос глухой и тихий, тихий. Женщина только сказать хотела: "обязательно приду", как вместе с ртом открыла глаза и очутилась в спальне, на постели. Ни кабинета, ни Ивана — Арлан стоит спиной к ней у окна и смотрит на розовеющий рассвет.

— Ты неизменен как само светило, — укорила, как отмахнулась — еще там была, с Иваном, еще сложить не могла — пригрезилось, приснилось?… И рассвет? Вот же день был. Как быстро все здесь, как непонятно, странно. Явь, как сон, сон, как явь, день, как миг, миг, как век, а ты куда бы не пошла как омороченная, возвращаешься обратно. Не отпускает этот мир.

Лорд покосился на нее через плечо и улыбнулся: ведаешь ли ты что говоришь?

— Мне нужно вернуться домой, насовсем, — выдала как эхо.

— Исключено. Это не твоя стезя.

— Ты решаешь за меня?

— Как упомянутое светило решает кого греть, кого сжечь, кого холодом обдать. Не больше.

— Ребята: Иштван мрачен, Иван… по-моему, он выпил. Такого быть не может, нонсенс, но… Я знаю его много лет.

— А он тебя примерно столько любит.

В голосе послышались нотки раздражения. Ревнует?

— Иван мой друг…

— И не дает тебе покоя, — лицо Николаса стало замкнутым, взгляд тяжел.

— Он переживает, что я застряла здесь.

— Привести его сюда? — в глазах предупреждение мелькнуло и решимость: скажи, я сделаю.

— Нет, не стоит, лучше я к нему, — не понимая от чего, поспешила отмахнуться.

— Точно — "не стоит".

— Хочешь сказать, что в ваш мир только один жетон — входной?

— Ну, отчего же? Где вход есть, всегда есть выход. Другое, что ни тот и ни другой не нравятся обычно. Консервативность не в характере — в душе.

— Зато ты оригинален и неповторим, — проворчала.

— Не сетуй на меня.

— Да уж: то на цепь садишь, то в шелка рядишь, то убить желаешь, то в любви признаешься.