|
— Постараюсь устроить свою жизнь.
— Как это устроить свою жизнь?! — воскликнул Томаш в притворном изумлении. Втайне он лелеял слабую надежду, что букеты в вазах на самом деле ничего не значат, и все еще можно исправить. — Насколько мне известно, твоя жизнь здесь, со мной!
— Правда? А твоя где?
— Моя? — Он продолжал притворяться. — Тоже здесь, где ей еще быть!
— Вот как? А ты разве не видел цветы?
— Какие цветы?
Она затихла, обескураженная. Томаш решил, что раунд остался за ним, и немного осмелел.
— Не заговаривай мне зубы! — вдруг закричала Констанса. Она догадалась, что муж ломает комедию. — Ты видел дигиталис и желтые розы и прекрасно знаешь, что они означают.
Томаш понимал, что его тактика не возымела действия, но чтобы не выдать себя, продолжал притворяться.
— Нет, представь себе, не видел. А что они означают?
— Тебе что-нибудь говорит имя Лена?
От ледяного спокойствия, с которым были произнесены эти слова, Норонью пробрала дрожь. Все стало ясно, и запираться дальше не было никакого резона.
— Это моя студентка.
— Отличница, наверное! — саркастически заметила Констанса. — Интересно, какой предмет ты ей преподаешь.
Томаш не нашелся, что ответить. Откуда, во имя всего святого, она узнала? Подумав, он решил, что разумнее признать хотя бы часть своей вины в расчете на смягчение наказания. Другого выхода не было.
— У меня действительно был эпизод с этой девушкой, — проговорил он едва слышно. — Это продолжалось недолго и уже кончилось, так что…
— Эпизод? — Голос Констансы звенел от гнева. — Эпизод? Ты называешь шашни со студенткой эпизодом?
Томаш отпрянул от телефона: такой прямой атаки он не ожидал.
— Ну… понимаешь…
— Я вкалываю, как рабыня, ломаю голову, как помочь нашему ребенку, ищу для него преподавателя, забрасываю жалобами Министерство образования, учу Маргариту читать и писать, вожу ее по врачам, выматываюсь до смерти, и все для того, чтобы ты мог наслаждаться «эпизодами» со шведской подстилкой! Да как ты осмелился являться домой как ни в чем не бывало прямо из постели этой девки?! Как ты осмелился смотреть мне в глаза?! Как…
В трубке послышались отчаянные всхлипы. Констанса рыдала в голос.
— Не надо, милая! Прошу тебя.
— Негодяй! — простонала женщина. — Уродец!
— Прости меня. Если бы ты знала, как я раскаиваюсь!
— Как ты мог…
— Констанса, послушай. Я правда раскаиваюсь. Изменить прошлое я не в силах, но поверь, такого больше никогда не повторится.
Рыдания стихли, Констанса взяла себя в руки.
— Пошел в задницу! Слышал?! В задницу, урод!
Томаш пал духом; дело на глазах принимало слишком серьезный оборот, и он решительно не знал, что делать.
— Послушай, родная. Я поступил как последний подонок и никогда себе этого не прощу.
— Это я никогда тебе не прощу, сукин ты сын!
— Давай попробуем успокоиться.
— Я спокойна! — выкрикнула Констанса, снова впадая в бешенство. — Я совершенно спокойна!
— Хорошо, хорошо.
— Я звоню, чтобы сказать: в следующую субботу, в три, можешь заехать к моим родителям за Маргаритой. Но чтобы в воскресенье, в пять, она была дома. Понял? Я сама буду решать, когда тебе с ней видеться и сколько. Ты все понял, муженек?
— Но, милая…
В трубке послышались злые короткие гудки. |