Грек мечтательно закрыл глаза, вспоминая приятные минуты из своего прошлого. И когда эти чувства стали переполнять его, молчать он уже не мог и сказал, улыбаясь:

– Была у меня одна такая колоритненькая. Мягкая, как пышечка. К ней прислонишься, так хорошо. А груди… Это, Лешка, не то, что у твоих длинноногих доходяг. Там каждая титя, как пятилитровая банка. А соски… Знаешь, Леха, какие у нее были соски? – мечтательно спросил Грек.

Ваняшин помотал головой.

– Откуда же мне знать, – сказал лейтенант с некоторым разочарованием.

– О-о, – протянул Грек. – Каждый сосок у нее был, как горлышко у бутылки. Во, какая у меня женщина была, – восхищенно проговорил Грек. На что выслушавший его Ваняшин, не упустил заметить:

– Так, это не женщина. Это самка буйвола. Рогов у нее не было, Сан Саныч?

– Внимание, вон идет наша краля, – сказал Федор, кивнув на тротуар, по которому вышагивала бабеха центнера в полтора весом.

Увидев ее, Грек тихонько присвистнул и сполз по сиденью, убрав свою усатую физиономию от окна. А Ваняшин с ехидством заметил:

– Везет тебе, Грек, на пышек.

Увидев, что женщина скрылась в подъезде, Федор сказал Греку:

– Ну, пойдем и мы с тобой.

Туманов уже вылез, а Грек задержался в машине.

– Ты чего? – спросил Федор, не понимая, чего Грек медлит. – Пошли.

– Николаич, может, лучше Лешка с тобой пойдет? – попросил Грек. Но майор упрямо помотал головой.

– Ты пойдешь, – сказал Туманов. Причем, сказано это было так, что Грек не решился больше на возражения. Вздохнул протяжно, проклиная судьбу.

Ваняшин скалился в улыбке, когда Грек вылезал из машины.

– Иди, иди. Тебе такие по вкусу. Отведай жирненького, – крикнул Ваняшин.

– Заткнись, – сквозь стиснутые зубы процедил Грек.

Посидев за столом и выпив несколько рюмок водки, хозяйка повеселела. Несколько раз она даже со словами, какой усатенький, дернула Грека за усы. Туманов улыбался. А Грек вдруг понял, что хозяйка положила на него глаз. И Сан Санычу Греку стало нехорошо, когда он представил себя в ее объятиях. Хотел сказать майору, как бы им побыстрее смотаться отсюда, пока бывшая подруга вора не споила их. На Туманова она может и не кинется. А вот по отношению к себе, Грек поручиться не мог, чувствуя, как колени женщины все ближе подвигаются к его коленям.

Подливая в рюмку женщины водку, Туманов как бы невзначай заговорил о ее бывшем любовнике, называя толстушку самой привлекательной женщиной на свете. И сам, не ожидая того, выбил из женщины слезу. Пропустив очередную рюмку водки, Оля всхлипнула и, роняя крупную слезинку, на донышко пустой рюмки, сказала с грустью:

– Только скотина Китайцев, этого не ценит. У него, видишь ли, член перестал на меня вставать. У других встает и ничего. А у него перестал. А почему? – спросила она у Грека, который только что отправил в рот кусок селедки и даже не успел его, как следует разжевать. Толстушка так хлопнула усатого капитана по плечу, что кусок едва не пострял в горле. Откашлявшись, Грек потряс головой и сказал:

– Я не знаю.

Толстушка смахнула набежавшие на глаза слезы и сказала:

– А я вот знаю.

– Ну почему? – простодушно спросил Грек. Толстушка опрокинула в себя очередную рюмку водки, любезно наполненную майором Тумановым, и сказала:

– Не хер связываться с малолетками. Разве сравнишь прорезь между ног у четырнадцатилетней и мою…

При этих словах Оли, Грек поежился, находя сравнение не подходящим.

– Конечно, у нее там все лучше.