Так что все почувствовали облегчение, когда Келли-Энн объявилась у столика («Простите, дамы!»), а ее самозабвенный смех прикрыл тридцать три минуты и объемистую сумку от Эдинбургской шерстяной фабрики. Отсутствие явно пошло ей на пользу: она выглядела намного счастливее, как весенние цветы, более сияющей, улыбчивой, яркой… Она несла с собой поднос, где было кофе на всех плюс пять изумительных вишневых пирожных розового цвета.

— Сегодня день пирожных, дамы! — весело объявила она. — Пирожные, мама! — Она поставила поднос и неожиданно крепко обняла Топси сзади, от чего у Тельмы на глаза навернулись слезы. Что бы ни ждало Топси в будущем, в нем также была Келли-Энн, ее опора.

На самом деле никто не хотел сладкого. Тельма наелась тостами, Пэт страдала от своего обычного послепирожного чувства вины перед калориями, а Лиз с откровенным ужасом смотрела на свой десерт. Еще более неловко было оттого, что вся эта история с кофе и сладким сильно всех задержит. Беседу не могла спасти даже жизнерадостная Келли-Энн. У них никогда не было с ней ничего общего; все годы работы рядом с Топси они просто наблюдали за ее жизнью: пони по кличке Маффин, частная школа, затем другая, когда с первой «не сложилось», что означало — экзамены она не вытянула. Затем при финансовой поддержке родителей она начала работать косметологом, потом стала совладелицей конюшни, опять же при поддержке Гордона и Топси. Затем ей подвернулся женатый (а после встречи с Келли-Энн немедленно разведенный) ветеринар из Ричмонда; свадьба со струнным квартетом и ледяной скульптурой. И главный лейтмотив ее жизни — по выражению Пэт — «дизайнер такой-то и сякой-то».

Пока они сидели, а в кафе стоял обеденный переполох, Келли-Энн жизнерадостно задавала множество вопросов, которые лишь доказывали, что она знает о них примерно столько же, сколько они о ней (у Лиз был один сын, а не две дочери; Пэт никогда не увлекалась садоводством; а уж откуда Келли-Энн взяла, что Тельма следит за регби, — уму непостижимо). Изредка в разговор вступала Топси, некоторые из ее реплик имели смысл, некоторые — нет; каждый раз ее дочь реагировала одинаково: тепло улыбалась, накрывала ее руку своей и делала многозначительную гримасу в сторону остальных женщин. Разговор о Келли-Энн получился чуть более содержательным. Она недавно уволилась, последнее место оказалось «полной Ж», и сейчас помогала своей подруге Несс, которая занималась недвижимостью. Никто не хотел спрашивать, что там с ветеринаром из Ричмонда, но она, словно прочитав их мысли, сказала: «Конечно, мы со Стюартом больше не вместе» — и печально улыбнулась им.

— Как жаль, — сказала Тельма.

Келли-Энн философски покачала головой.

— Знаете, каково это, когда любишь кого-то, но настолько сильно, что быть вместе причиняет боль? — произнесла она.

Все кивнули, хотя на самом деле никто этого не знал. Пэт лениво размышляла, можно ли отнести сюда тот случай, когда она швырнула боксеры Рода через всю комнату и рявкнула: «У нас есть корзина для грязного белья».

— Есть ли кто-то на примете? — спросила она. Келли-Энн улыбнулась с исключительно жеманным видом.

— Да вы же сами знаете, приходится перецеловать множество лягушек, прежде чем найдешь своего принца.