Его голос звучал все напряженнее.

— Пока на Рождество он не погиб.

Мартин хорошо помнил запах зелени и жареного гуся, взрывы смеха, и рождественские песенки, и полный дом гостей.

— Руперт пригласил на праздники несколько человек гостей. От него гости узнали, что я провожу опыты с новым, менее взрывоопасным веществом, они попросили разрешения посмотреть. Руперт разрешил, но я отказался что-либо показывать им. Я объяснил, что это слишком опасно.

Глядя куда-то мимо Элли, Мартин будто снова видел перед собой лицо обиженного Руперта.

— Мы поспорили, и я ушел, сказав ему, что, если он приведет кого-нибудь туда, я вышвырну их вон. Чего я, конечно, не имел никакого права делать.

— И поэтому он пошел туда, чтобы подтвердить свои права?

— Некоторым образом. Руперт решил, что я унизил его перед его гостями. Он явился на шахту пьяным, но, к счастью, в одиночестве, и попытался сам произвести взрыв, продолжая повторять, что именно он владелец шахты и не хуже меня знает, как это делается.

Оттолкнув стол, Мартин заходил по комнате.

— Руперт разозлил меня, и я сказал ему, мол, пусть он делает все, что хочет, затем ушел. Рабочие не знали, как им быть. Руперт же был хозяином. Когда он приказал им произвести взрыв, они так и сделали. Но черный порох погас, не достигнув взрывчатого вещества, что иногда случается. Руперт снова хотел поджечь его, несмотря на то что ему кричали: этого нельзя делать, не убедившись, что порох полностью погашен.

Мартин содрогнулся.

— Порох не погас. — Если бы только Руперт их послушал, если бы только Мартин не ушел.

«Если бы только… если бы только… если бы только…» Эти слова мучили его по ночам. Взрыв произошел в ту самую минуту, когда Руперт стоял совсем рядом. Он погиб мгновенно.

От наступившей тишины Мартин похолодел. Он боялся взглянуть на Элли, уверенный, что она в ужасе. Да и как тут не ужаснуться? Мартин погубил родного брата. Он в гневе покинул его, и результат оказался ужасен.

Но Элли думала совсем о другом — рассказанное Мартином было трагедией, такой тяжелой и страшной, что она не знала, как облегчить его боль.

— Мне так жаль, — прошептала она. Мартин перестал ходить по комнате, но молчал, и Элли продолжила: — Наверное, это было так тяжело для тебя.

— Не так уж тяжело, как сказали бы некоторые, имея в виду, что я получил после его смерти. — В его короткой фразе звучало признание вины.

— У того, кто так говорит, нет сердца, — прошептала Элли, а у нее самой разрывалось сердце от боли за него.

Мартин перевел дыхание.

— И ты не обвиняешь меня в том, что произошло? — удивился он, по-прежнему не глядя на нее.

— Конечно, нет. Почему я должна обвинять?

— Потому что я отвечал за это, черт возьми! — Мартин повернулся к ней. — Я не собирался убивать его, но вел себя так, как будто приставил пистолет к его голове.

— Глупости! — Элли подбежала к нему, стоявшему, прямо и неподвижно, как стоят оловянные солдатики с тяжелой ношей, тяжелее металла. — Прости меня, что я плохо отзываюсь о мертвом, но твой брат сам виновник своей смерти.

Мартин отрицательно затряс головой.

— Ты не понимаешь. Я не должен был оставлять его одного. Я должен был проявить твердость. Я должен был…

— Но это не твоя вина! — Элли, успокаивая его, положила руку ему на плечо. — Братья ссорятся и в менее трагических обстоятельствах.

Мартин со страдальческим выражением лица посмотрел на нее.

— Но я не должен был оставлять его.