Вышло так, что я превратился в человека более утонченной культуры. С тех пор как картина Ригау оказалась у меня, мои цели и увлечения изменились. На сегодняшний день у меня скопилась целая коллекция пластинок и компактных дисков, посвященная премудрому Симеону и его Nunc dimittis. Другой такой коллекции нет нигде во всем мире, ведь все ее составляющие были собраны мной в торговых центрах и специализированных магазинах, у антикваров, в музейных лавках… Ах, как же я тоскую по дому и по моим сокровищам… Следует заметить, что я не потратил на них ни гроша: я не вложил в них ничего, кроме кусочков жизни, но как проклятый работаю и учусь для того, чтобы создать все то, чего пока не существует. Что и считаю благороднейшим стремлением.

Попытка завладеть автопортретом, несколько столетий назад написанным Ригау и по непонятным причинам продолжающим висеть в музее, нечаянно привела меня к досрочному выходу на пенсию. Вышло так, что этой попыткой моя профессиональная деятельность и закончилась.

Все началось (или продолжилось) в музее Риго в Перпиньяне. Я уже все подготовил, чтобы завладеть своим автопортретом. Я уже стоял посреди зала с красными обоями и внимательно вглядывался в картину. Скажу вам честно: я был изумлен, что Ригау, жившему в семнадцатом веке, удалось так точно меня изобразить. Просто невероятно. До такой степени, что один из немногих забредших в музей посетителей бросил на меня укоризненный взгляд, который, казалось, говорил: «куда это направился Риго, или забыл, что его место на холсте», а я в то время думал: «ведь это даже не фотография, это сам я на картине». Понимаете? Такое ощущение, когда не знаешь до конца, где ты и кто ты. И вот, когда в зале других посетителей не было, я подошел к картине поближе: вот так штука!.. Я подошел к ней так близко, что хоть и вижу по вашим глазам, что вы мне не верите, но я оказался внутри, на картине, в шутовском тюрбане, а прямо передо мной, из комнаты с красными обоями, с изумлением глядел на меня я сам. А может быть, со страхом. И тут, чуть-чуть скосив глаза, я понял, что вижу уже не красные стены музейного зала; передо мной снова был мой двойник, в покрытом пятнами художническом фартуке, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Вместо дурацкого тюрбана голова его была повязана косынкой, наверное, для того, чтобы не пачкать волосы краской. Близнец глядел на меня пристально, как будто изучая модель перед тем, как приступить к работе. Держался он преспокойно. Я, напротив, перепугался.

– Откуда вы взялись? – спросил он с упреком.

Я указал на холст, над которым он работал, но увидел, что на нем изображен пейзаж или набросок пейзажа на заднем плане для еще не написанного портрета.

– А? – настаивал художник.

– Из… Из Перпиньяна. Я был в Перпиньяне.

– Mon Dieu! Но ведь мы в Париже.

Он был не особенно испуган. Я же, напротив…

– Этого я и опасался, – сказал я.

Нас окутало густое молчание, перемешанное с запахом масляной краски. Пытаясь как-нибудь разрядить обстановку, я заговорил:

– Меня зовут Синто. Жасинт.

– Как и меня. – Он внимательно на меня взглянул. – И вы моя точная копия.

– Это вы моя точная копия.

– Какая разница. Но откуда вы взялись?

Нелегко было объяснить ему, что я пришел из еще не наступившего времени… Особо он мне не поверил, но и не обеспокоился.

– Послушайте, Жасинто: я путешествую в созданных мной пространствах. Я иногда по-настоящему в них исчезаю… Мне кажется, что я имею на это право. Но ваши рассказы о путешествиях во времени…

Итак, мой двойник ничуть не скрывал, что путешествует внутри своих картин.