|
Выходившие на аллею окна и двери были забраны железными решетками или перекрывались металлическими полосами запоров. Стоило только прищуриться, и Фэлкону мерещилось, как к этим запорам и решеткам тянутся руки призрачных существ, которые за давностью лет не имели уже лиц и имен, запертые в тайниках его подсознания. Это были призраки прошлого, воспоминания, которые постоянно его тревожили и с которыми он вел бесконечную войну. Решетки и запоры напомнили ему о том месте, где правили бал демоны. Он побывал там много лет назад. Четверть века — почти вечность. А с другой стороны, как будто вчера. Все зависело от того, как близко подбиралась к нему Мать исчезнувших.
— Заключенный номер три ноль девять, — сказал охранник на испанском языке. Никто не пошевелился. Их было примерно семьдесят пять человек — мужчин и женщин, находившихся в помещении, рассчитанном не более чем на две дюжины. Большинство этих людей вне зависимости от того, спали они или бодрствовали, сидели на полу, опустив головы и обнимая руками колени. Некоторые лежали на боку, свернувшись калачиком. Так они пытались совладать с болью, не позволявшей им подняться или даже присесть. Многих доставили из находившегося поблизости университета — студенты, преподаватели, технический состав, — их возраст варьировался между двадцатью и тридцатью годами. Самым старшим был шестидесятилетний руководитель профсоюза, а наиболее известным и узнаваемым — журналист одной из крупнейших газет. Среди заключенных находилось и несколько подростков шестнадцати-семнадцати лет, учившихся в средней школе. Некоторые пленники томились в заключении уже несколько месяцев, а другие — всего несколько дней. Никто из них не мылся с того дня, как их сюда привезли. Тюремные робы им тоже не выдавали. Они носили одежду, бывшую на них, когда их арестовали — кого дома, кого на работе, кого на улице — и доставили в место заключения. Платья и рубашки с короткими рукавами в нетопленой камере не спасали от холода. Ни заключенным, ни их родственникам не назвали ни адреса тюрьмы, ни дней посещений, лишив их даже этой малости. Равным образом им не дозволялось звонить по телефону и писать письма своим близким. Иными словами, у них не имелось никакой связи с окружающим миром, даже радио или телевизора. Узники ели черствый хлеб и отвратительную похлебку, вонявшую гнилой капустой. А иногда им и вовсе не давали никакой пищи. Жалобы не принимались. Заключенным также не разрешалось разговаривать — ни с тюремщиками, ни между собой, даже просто подавать голос. Нарушителей режима жестоко наказывали. — Заключенный номер три ноль девять, — громче повторил охранник. Это был мощного сложения мужчина с широкими плечами и выпиравшим брюшком. Он походил на боксера-тяжеловеса, ушедшего на покой. Из-за росших на загривке и предплечьях жестких черных волос его прозвали Эль Осо — Медведь. Но это была не унизительная кличка, а вполне официальное прозвание. В силу необходимости все охранники в тюрьме имели прозвища, и никого из них не называли по имени и фамилии. Такое здесь существовало правило. Средних лет мужчина поднялся с места и заковылял к двери. Он делал короткие неуверенные шажки, стараясь опираться на пальцы ног и переднюю часть стопы, словно наступать на подошву целиком было для него слишком трудно или болезненно. Он подошел к железным прутьям, отделявшим камеру от коридора, и, избегая смотреть охраннику в глаза, тихо произнес: — Она плохо себя чувствует. Охранник протянул сквозь прутья руку, схватил его за волосы и резко дернул на себя — так, что узник ударился лбом о железо решетки. — Ты заключенный номер три ноль девять? Лицо узника болезненно сморщилось, по лбу потекла струйка крови. — Нет. — Тебе дали разрешение говорить? — Нет. — Тогда иди и сядь на место. |
