Федор быстро сказал:

— Если, как ты говоришь, она отца…

— А если это не так? — перебила его Валентина.

— Ну ее на хрен! — крикнул он. — И парни Пирата за тебя. Игла со своими тоже не хочет на мать ишачить. У нее, говорят, на уме одно, как бы…

— Все, — резко сказал Валентина. — Я услышала то, что хотела. Завтра ты поедешь в Тулу. Встретишься с Блохой. Он задерживает поставку по авансу. Предупреди, чтобы не тянул время. Это для него может закончиться очень плохо, — давая понять, что разговор окончен, быстро вышла в соседнюю комнату.

— Ты доверяешь ему разговор с Блохой? — удивленно спросил Георгий.

— Если он предал мать, то что я могу ждать от него, кроме ножа в спину?

— Тогда почему ты отправляешь его в Тулу?

— Об этом ты узнаешь чуть позже, — уклонилась от ответа Валентина. Посмотрев ему в глаза, спросила:

— Что ты узнал о Людмиле? Ведь это ты отправил старшую медсестру в больницу? — зная ответ, засмеялась. — Она ведь хотела заявление написать, но передумала.

— Ты знаешь об этом? — удивился Георгий.

— Жора, — Валентина укоризненно покачала головой. — Я знаю даже больше, чем ты думаешь. И, признаюсь, хочу- услышать от тебя честный ответ. Кто тебе эта женщина?

— Не понял, — прохрипел он.

— Георгий, по-моему, я спросила довольно ясно. Давай не будем ходить вокруг да около. Ты мне нравишься. Хотя, если говорить откровенно, я обратила на тебя внимание только после твоего разговора с отцом. Я его ненавидела. О мертвых не говорят плохо, — Валентина горько улыбнулась, — но хорошего о человеке, который был моим отцом, я сказать не могу ничего.

— Но ведь ты тоже не сахар, — буркнул Георгий и, отвечая на ее изумленный взгляд, сказал. — Ради заграницы ты предала свою мать. Ведь…

— Перестань! — с болью воскликнула она. — Ты не смеешь осуждать меня! Хотя бы потому, что ничего не знаешь!

— Я знаю, что говорю.

— Да что ты можешь знать? — закричала она. — Мама любит меня! Я знаю! Я уверена в этом! Потому что…

— А ты? — спросил Георгий. — Ты любишь свою мать?

Пораженная Валентина, не находя слов, смотрела на его суровое лицо.

— Я рос без мамы и папы. Нас называли просто — шпана, детдомовская шпана. И знаешь, как мы все завидовали тем, у кого были родители! Никто не показывал вида, что готов черт знает на что, чтобы иметь возможность звать кого-то мамой или отцом. И из-за страшной зависти и сознания, что никому из нас не суждено назвать женщину мамой, а мужчину папой, мы смертным боем били тех, у кого были родители!

— Я не понимаю, к чему ты это говоришь? Зачем? Почему ты вдруг осудил меня? Зачем ты напомнил мне о том, что все годы не дает мне спокойно жить? Какое в конце концов ты имеешь на этом право? — закричала она.

— Право мужчины, который тебе нравится.

— Валентина Ивановна, — в комнату заглянул Носорог, — шесть раз звонили из Саратова. Трубку не брали. Но по автоответчику ясно, что звонил Зяблов. Он говорит, ему нужно срочно переговорить с Иваном Степановичем.

— Я не хочу видеть его на похоронах, — отрезала Валентина. — Если позвонит снова, скажите, что Редин уехал. И когда вернется, неизвестно.

— Валентина Ивановна! — в комнату с радиотелефоном вошел кучерявый парень.

— Ну что еще? — она недовольно посмотрела на пего.

— Антонина Викторовна, — он протянул телефон.